Холтер

На следующий день я проснулся рано, еще до официального больничного подъема, когда сестры начинают разносить по палатам лекарства и колбочки для анализов. Хотя спал недолго и как-то беспокойно, на удивление, чувствовал себя вполне прилично. Внимательно прислушиваясь к реакции организма, я тихонько прошёлся между кроватями в палате, размахивая руками и выделывая ногами танцевальные па. Не думаю, что меня примут в балет, но ощущения порадовали: боли почти не было. Видимо, мантры доктора и правда работают: скоро смогу в мокрых носках на кафеле крутить четверной тулуп. Лёха и Олег Сергеевич ещё спали, как и положено в мужской палате, похрапывая на разные голоса, а Дильшод, судя по доносившимся звукам, уже плескался в душе. На его кровати лежала раскрытая книга – стихи на немецком, кажется, Гёте в оригинале. Палится наш таджик. Хотя, может, он собирается делать евроремонты и подтягивает теорию. Раздумывать о книжных предпочтениях Дильшода мне не хотелось. Давно уже понятно, что он перед нами дурака валяет. Но это его дело, а я сейчас весь в предвкушении встречи с Наташей. С моей Наташей. Я не искал встречи с ней нарочно. Но первым, кого я увидел в тот день, была именно Наташа. Мы случайно столкнулись в коридоре. Наташа смущённо, как-то очень по родному улыбнулась мне. Я понял: она пришла к тому же выводу, что и я. Вчерашняя вспышка ревности фактически стала её невольным признанием. Теперь она знает, что я догадался о её чувствах ко мне. Вечером у нас случилось первое официальное свидание. Я понял это, заметив её аккуратно уложенные волосы и макияж – моя девушка явно готовилась. Как ни странно, на свидании нас обоих слегка потряхивало. Вроде обычный вечер в больнице, такой же, как вчера или позавчера: мы с Наташей, как и всегда, пришли поболтать на наш диванчик. Но волновались мы при этом, как школьники, ждущие маму с родительского собрания. Мы чинно уселись, сложив, как дети, руки на коленях. Долго молчали, а потом, воспользовавшись тем, что поблизости никого не было, я взял Наташу за руку. Через минуту в коридор вышла медсестра, и Наташа тихонько высвободила ладонь. Но и этой минуты владения её тёплой, маленькой, но крепкой ладошкой мне хватило, чтобы многое стало ясным. Я понял, что действительно нравлюсь Наташе, что всё у нас будет и что не надо торопиться. Потом мы снова заговорили, но это были уже не разговоры людей, стремящихся впечатлить друг друга ради перехода на другой уровень общения, а искренняя беседа мужчины и женщины, имеющих что-то общее, какую-то совместную историю. Глубокой ночью, перед тем как разойтись по своим палатам, мы с Наташей всё-таки поцеловались. Поцелуй получился не долгим и страстным, а быстрым и дружеским. Но, несмотря на это, он стал финальной ленточкой короткого периода ухаживаний, которую мы пересекли. Последней точкой. Мы оба знали: следующий поцелуй будет другим. Настоящим, переходящим в близость. Я прокрался в свою палату, не включая свет, уже привычно крадучись. Кажется, все уже спали, только ехидный Дильшод, якобы во сне пробормотал: – О, повелитель! О, султан моего сердца! – Дильшод, ты вообще когда-нибудь спишь? – шёпотом спросил я, укладываясь в кровать, но ответа не получил. А ведь правда, я ни разу не видел его спящим, как бы поздно ни возвращался в палату. Либо он не спит вовсе, либо чутко дремлет, просыпаясь, едва я на цыпочках переступаю порог. Наверное, он шпион и хочет выведать наши последние достижения в ревматологии. Я долго ворочался на этой больничной чудо-кровати и не мог уснуть, прокручивая в голове вечер, проведённый с Наташей. Снова и снова спрашивал себя: что я к ней чувствую и чего хочу? Это просто желание близости с красивой молодой женщиной или всё же настоящие чувства? Как говорил Фёдор наш Михалыч: «Тварь я, дрожащая от похоти, или право имею на чувство к этой девушке?» Как и Достоевский, ответа на вопрос я не нашёл и кое-как уснул, привычно отложив решение вопроса на «самовывоз». Само куда-нибудь да вывезет. На следующее утро я снова столкнулся с Наташей в коридоре. Везёт мне последние два дня: первым, кого я вижу, выходя из палаты, оказывается Наташа, и моё настроение сразу поднимается. Она поздоровалась, ласково улыбнулась мне, а потом рассмеялась. Я недоуменно улыбнулся в ответ, но спрашивать, почему она смеётся, не стал: вокруг сновали больные и медики, говорить было неловко. Так как её смех звучал весело, без тени злорадства, я решил потерпеть с расспросами до вечера. А вечером мы смеялись уже вместе. Наташе на сутки поставили холтер. Это такой переносной приборчик размером с мобильный телефон, который крепится к телу человека и измеряет ритмы сердца. Я не понимал, почему она засмеялась, увидев меня утром, пока Наташа не объяснила: она уверена в том, что я уже размечтался именно сегодня совратить её в курилке. На моё смущённое мычание, что нет, но почему бы и да, она ткнула пальцем в прибор, проступавший под футболкой, и снова залилась смехом. Наташа еле выговорила, что представляет, как удивится доктор, когда посмотрит показания прибора, если она согласится на моё: «почему бы и да». Он увидит усиленное сердцебиение, зафиксированное холтером, в то время, когда больная по распорядку дня должна чинно прогуливаться по коридору или читать книжку, лежа в кровати. Я, наконец, сообразил, что эта подлая машинка вторгается в мою личную жизнь и ставит под угрозу мои мечты о сексе с Наташей. – Ой, Рома! Ты бы видел себя со стороны. У тебя такое расстроенное лицо, – укатывалась со смеху Наташа, – будто у ребёнка конфету отобрали. Я, конечно, не знаю, может, ты такой любовник, что я смогу сказать кардиологу: «По лестнице на один этаж поднялась, вот пульс и участился чуть-чуть». – Не унималась вредная девчонка, уже чуть ли не плача от смеха. – Ты так не смейся, Наташ, это тоже пульс повышает. Заливается она, а ничего смешного, – обиженно буркнул я. Но потом не выдержал и захохотал вместе с ней. Представил, как глупо выгляжу со стороны, а заодно нарисовал в своём воображении удивлённое лицо доктора, который будет ломать голову над расшифровкой показаний прибора, если мы действительно займемся сексом. Он, наверное, решит, что у Наташи продвинутый лунатизм, от которого она не просто ходит во сне, а часами носится по больничным коридорам. Часами – это я, конечно, загнул, но подолгу. Минут по пятьдесят девять. Смеялись мы с Наташей до тех пор, пока с поста не подошла медсестра и не предложила вколоть нам успокоительное. Мы пообещали больше не шуметь и ушли в курилку. Вернувшись, мы снова весь вечер и полночи просидели, тихонько разговаривая на нашем диванчике. Я открыл для себя совсем другую Наташу. Куда делась та степенная, отстранённая, даже немного высокомерная Снежная Королева? Рядом со мной сидела смешливая и озорная девчонка. Наташа изменилась после того, как мы поняли, что близки друг другу. Близость пока что была духовная, но мы оба знали: в ближайшее время будет и физическая. Вынужденная из-за холтера пауза в отношениях дала нам с Наташей возможность ощутить предвкушение будущего секса. Даже у меня такое было в первый раз и почему-то почти уверен, что у МОЕЙ Снежной Королевы тоже. Взаимная уверенность в неизбежности секса нас волновала и расслабляла одновременно. Мы говорили уже про совсем интимные вещи. Про такие вещи обычно не говорят даже с супругами. Женщины об этом рассказывают только лучшим подругам, а мужчины по пьяни – случайным попутчикам в поезде. Наташа рассказала, как несколько бородатых отморозков затащили её в наглухо затонированную машину, сорвали одежду и повезли куда-то.