Глава 29. Мария Солер

В квартиру Арнау я входила с нервным трепетом – даже остановилась перед входом, собираясь с силами. Это ведь его дом! Кусочек души, которую Серра так упорно от меня прятал. А теперь – распахнул сам. Фигурально выражаясь, потому что дверь я открывала себе сама. Арнау сам заказал мне такси, открыл домофонную дверь и сказал «подниматься и чувствовать себя как дома». Меня он не вышел даже встречать, но еще из коридора я услышала его голос – деловой, настойчивый. Судя по всему, рабочий день адвоката Серра был все еще в самом разгаре, несмотря на поздний час. Я пристроила свою небольшую сумку на пол прихожей и осмотрелась. Судя по всему, у Арнау – пентхаус с большой совмещенной кухней-гостиной и спальней на втором этаже: широкая лестница без перил так и манила к себе, но я заставила себя свернуть в сторону аппетитных запахов. Да так и замерла у прохода, застав поистине удивительное зрелище. Арнау действительно был здесь, разговаривал по телефону, нацепив на ухо гарнитуру. На нем не было пиджака, но была привычная рубашка, правда, рукава он закатал до локтей. Серра передвигался по кухне, общаясь с невидимым собеседником, и… готовил. На плите шкварчали и журчали сковородки. В духовке, судя по горящему свету, тоже что-то запекалось. А я стояла и не могла поверить, что это мне не снится. Мужчины никогда мне не готовили, если не считать братьев – но и те только тогда, когда я болела, так что не считается. Поэтому мужчины мне не готовили. А Серра… Я едва не заплакала прямо там, у кухонного гарнитура насыщенно-черного цвета. Пожалуй, если бы именно в этот момент Арнау не обернулся, я именно так бы и сделала. Он улыбнулся краешком губ, показал мне пальцем на гарнитуру и вернулся к готовке и разговору. Серра управлял всем этим как дирижер оркестром – одним движением снимая крышку с кастрюли, другим – помешивал содержимое сковороды. Никакой суеты, только точные, выверенные движения. Это был тот же Арнау Серра, что разбирал в суде запутанные дела, только сейчас его оружием был поварской нож. –…Да, Мартинес, я вижу контракт. Пункт 4.2 – это ловушка, вы же понимаете? – его голос, низкий и властный, резал воздух, контрастируя с мирным шипением масла. – Нет. Вы скажете им, что мы не будем этого подписывать. Или они меняют формулировку, или мы идем в суд. У меня есть прецедент позапрошлого года, который похоронит их в течение недели. Он говорил о разорении какого-то несчастного Мартинеса, а сам в это время солил спаржу. Это было сюрреалистично. И чертовски притягательно. Я осторожно, на цыпочках, пробралась к барной стойке и села на высокий стул, боясь нарушить магию происходящего. Арнау скользнул по мне оценивающим, теплым взглядом и снова вернулся к готовке. Он не просто разрешил мне быть здесь. Он позволил мне наблюдать. Видеть его в этой несвойственной ему роли. И в этом жесте было больше доверия, чем в тысяче поцелуев. – Хорошо. Присылайте исправленный вариант. Завтра до десяти утра. – Серра щелчком отключил гарнитуру и бросил ее на столешницу. Наконец-то в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только звуками готовки. Он повернулся ко мне, облокотившись о стойку напротив. – Прости. Неотложное. – Ничего страшного, – выдавила я, но голос прозвучал хрипло. Я сглотнула. – Я… не знала, что ты умеешь готовить. Он пожал одним плечом, взгляд его стал насмешливым. – Выживание – базовый инстинкт. А питаться в ресторанах каждый день – дорого и неэффективно. К тому же, когда я задерживаюсь на работе, половина моих любых заведений уже закрыты. Так что я привык обеспечивать себя всем необходимым сам. Он обвел взглядом кухню, свой импровизированный штаб. – Включая еду. И включая тебя, – пронеслось у меня в голове. Он и меня встроил в свою систему. В свое жизнеобеспечение. – Так я… это тоже часть твоего плана? – рискнула я спросить, указывая подбородком на сковороду. – Решил обеспечить себя ужином и компанией? Арнау медленно прошелся вокруг стойки, приближаясь ко мне. Его запах– дорогой парфюм, смешанный теперь с ароматом чеснока и трав – ударил в голову. Он остановился вплотную, его бедра почти касались моих коленей. – Заметь, крайне приятной компанией, – произнес он тихо, положив ладони на стойку по обе стороны от меня, замыкая меня в пространстве между своими руками. – И я рад, что ты здесь. Он наклонился и прижался губами к моему лбу. Так же, как тогда в кабинете. Только сейчас в этом жесте не было насмешки. Была жаркая, безмолвная клятва. – А теперь иди мой руки, – приказал он, отступая и возвращаясь к плите. – Ужин будет готов через семь минут. Вторая дверь слева. Последние слова он произнес, уже отвернувшись, будто между делом. Я же покорно соскользнула со стула и последовала в указанном направлении. В ванной – большой, просторной ванной с душевой и широкой раковиной – я долго стояла перед зеркалом и смотрела на свое отражение. Сегодня я не соблазняла и не провоцировала – на мне были узкие джинсы и облегающий свитер с круглым, весьма скромным вырезом. Но глаза…! Они так и кричали все вокруг: «Посмотрите, влюбленная дура!» Я влюблялась в Арнау Серра. Кажется, это было неизбежно, хотя изначально в мои планы не входило. Это он должен был влюбиться в меня, а не я. Теперь же я больше не чувствовала себя уверенной женщиной, завоевывающей желаемое. Я сама себе казалась маленькой девочкой, наивной, глупой и беззащитной перед этим неожиданным, бытовым чудом. Он готовил для меня. Арнау Серра, для которого каждая минута была расписана и оценена в денежном эквиваленте, тратил свое время на то, чтобы стоять у плиты. Ради меня. Я умылась, стараясь холодной водой сбить жар с щек. Руки дрожали. Я боялась выйти обратно. Боялась, что этот хрупкий миг рассыплется, как только я переступлю порог ванной, и он снова наденет маску циника. Но когда я вернулась, все было так же. Серра расставлял на барной стойке две тарелки. Стейк с розмарином, спаржа, какое-то воздушное пюре. Все выглядело так, будто сошло со страниц кулинарного журнала. – Садись, – сказал он, не глядя на меня, и откупорил бутылку красного вина. – Пока не остыло. Я подошла и снова уселась на стул. Арнау налил вино в два бокала, один поставил передо мной. Движения его были спокойными, уверенными. В его мире сейчас царил порядок. В моем – хаос. – Спасибо, – прошептала я, беря вилку. – Выглядит потрясающе. – Должно быть вкусно, – поправил он, наконец подняв на меня взгляд. Он изучал мое лицо, и я почувствовала, как под этим взглядом краснею. – Я не делаю ничего просто для вида. Только ради результата. Я отломила кусочек стейка. Он таял во рту. Это был лучший ужин в моей жизни. И самый страшный. – Ты часто это делаешь? – спросила я, чтобы разрядить тишину, давящую на уши. – Готовлю? Когда есть время. И когда того стоит ситуация, – он отпил вина, его взгляд скользнул по моим губам, и я поняла, что ситуация – это я. Эта мысль ударила в голову, как крепкий алкоголь. Мы ели молча. Не то чтобы было неловко. Скорее, это была насыщенная, плотная тишина, полная невысказанного. Звуки ножей и вилок, тихое потрескивание электрического камина в гостиной, – все это было громче любой музыки. Арнау наблюдал за мной. Я чувствовала его взгляд на себе, как физическое прикосновение. Он видел слишком много. Видел, как я пытаюсь совладать с собой, как мои пальцы сжимают ножку бокала, как я избегаю смотреть ему прямо в глаза, боясь, что он прочтет в них все. Я… не готова ему признаваться в том, что моя игра зашла слишком далеко. Для меня самой, в первую очередь. – Успокойся, Мария, – его голос прозвучал тихо, но властно. – Я не укушу. По крайней мере, не за ужином. Я подняла на него взгляд и увидела в его глазах не насмешку, а что-то другое. Понимание? Усталую нежность? Того самого человека, которого он так тщательно прятал. – Просто… я не ожидала, – призналась я, отставляя тарелку. Я не могла больше есть. Нервы сжимали желудок в тугой узел. – Все это. Тебя. Такого. Он откинулся на спинку стула, вращая бокал в пальцах. – А какой ты меня ожидала увидеть? – Не знаю. Может, с папками дел за этим столом. Или с ноутбуком. Но не… – я обвела рукой кухню, – не этого. – «Этого» человека тоже не существует, – сказал он резко, и на миг в его глазах мелькнула знакомая сталь. – Это не какая-то другая версия меня. Это все тот же циничный адвокат, который просто… – Арнау запнулся, подбирая слова, – ценит эффективность. А иметь партнера, который дрожит как осиновый лист за ужином, неэффективно. Мешает пищеварению. Он снова надел маску. Отступил назад, в привычную крепость сарказма. И это было почти больно. – Я не дрожу, – солгала я, вставая и начиная собирать тарелки. Мне нужно было чем-то занять руки. Чем-то отвлечь себя от желания дотянуться до него и стряхнуть эту маску. – И я не мешаю пищеварению. Серра молча наблюдал, как я относила тарелки к раковине. Когда я повернулась, он стоял прямо передо мной. Близко. Так близко, что я снова почувствовала его запах. – Врешь, – тихо произнес он. – Ты дрожишь. Изнутри. Я это вижу. Я это чувствую. Его рука поднялась, и большой палец провел по моей щеке. Легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по телу пробежали мурашки. – И знаешь что? – его голос стал низким, почти интимным. – Мне это нравится. Эта твоя уязвимость. Потому что она настоящая. Как и этот ужин. Как и тот факт, что ты сейчас в моем доме. Он наклонился, и его губы коснулись моих. Это был не страстный поцелуй, не захват. Это было медленное, исследующее прикосновение. Печать. Подтверждение. Когда он отстранился, в его глазах было что-то новое. Не торжество победителя. Не расчет стратега. Что-то сложное, глубокое и пугающе честное. – А теперь, – сказал он, беря меня за руку и ведя к лестнице, – я покажу тебе, где ты будешь спать. Этот наш секс был не похож на все остальные – не схватка, не битва за власть, не сладкое завоевание. Он был… капитуляцией. Моей капитуляцией. Я не пыталась казаться сильной, соблазнительной, хитрой. Я просто была. Открытая, уязвимая, дрожащая. И Арнау принимал это. Его руки были нежны, а поцелуи – бесконечно терпеливы. Он не торопился, словно разгадывая новую, неизвестную ему карту. Мою карту. Каждое прикосновение было вопросом, на который мое тело отвечало безмолвным, безоговорочным «да». Серра довел меня до такого оргазма, что я пропустила момент, когда он сам кончил. Поняла, что все закончилось, лишь когда он отстранился, чтобы избавиться от использованного презерватива. Прохладный воздух хлынул на кожу, лишенную мужского тепла, и тело тотчас покрылось мурашками. А переизбыток эмоций сразу же хлынул из глаз. – Эй. Арнау вновь склонился надо мной, согревая собой. Его рука обхватила мою щеку, трепетно, заботно, но от этого стало только хуже. Я прикусила губу, пытаясь сдержать всхлипы, но Серра это, разумеется, заметил. – Что не так, Мария? Его голос был тихим, без привычной насмешки. В нем звучала тревога, и от этого слезы хлынули с новой силой. Я отчаянно мотала головой, пытаясь отвернуться, спрятать это жалкое зрелище, но он не позволил. Его пальцы мягко, но неумолимо вернули мое лицо к себе. – Говори, – приказал он, и в его тоне не было приказа, а была… просьба. – Я… я не планировала этого, – выдохнула я, и слова прозвучали как признание в преступлении. – Не планировала… вот этого. Чувствовать так… сильно. Серра замер. Его взгляд стал пристальным, изучающим. В глубине орехово-зеленых зрачков что-то вспыхнуло – не торжество, а скорее… понимание. – Что именно ты не планировала? – он задал вопрос тихо, давая мне время, заставляя назвать вещи своими именами. – Тебя! – вырвалось у меня, и это была правда, чистая и оголенная. – Не планировала, что ты станешь… важен. Что твой ужин, твой дом, твои руки… – голос снова дрогнул, и я сдалась, закрыв лицо руками. – И чего ты теперь боишься, глупая? Я слышала в его тоне улыбку, но это «глупая» ударило наотмашь по нервам, выдавая то, что я не планировала говорить. – Что я тебя люблю, а ты меня – нет. Я дернулась в сторону – Арнау не стал меня удерживать, позволяя повернуться на бок. Я уткнулась в подушку, прячась в ней, и почувствовала, как Серра опустился на постель за моей спиной. Он меня больше не касался, и это было… больно. Я не просто замерзала без него. Я, кажется, умирала без него. Глупая, глупая, глупая. Слово отдавалось эхом в тишине, смешиваясь с предательским шумом в горле. Я ждала. Ждала его смеха, его сарказма, его ледяного «а я тебя и не просил». Ждала, что стены, которые он так долго возводил, рухнут и похоронят меня под обломками. Но вместо этого я почувствовала его тепло. Он не обнял меня, не привлек к себе. Он просто лег позади, повторив изгиб моего тела, и положил ладонь мне на талию. Тяжелую, твердую, живую. И тихо, так, что слова были скорее ощущением, чем звуком, прошептал: – Я не умею любить, Мария. Не жди от меня этого, я прошу тебя. Его слова прозвучали не отказом, а приговором. Не «не хочу», а «не могу». Это было хуже. В тысячу раз хуже. Я лежала, чувствуя вес его руки на себе – руки человека, который только что признался в своем собственном бессилии. И холодела изнутри. – Я готов играть по твоим правилам, я готов быть рядом, я готов пустить тебя в свою жизнь – ты только посмотри, ты пробралась в мой дом. Ты победила, смелая девочка. Но не требуй от меня невозможного. Я обернулась в его руках и тихо спросила, сглатывая ком в горле и слезы: – А если я не хочу больше играть, Арнау? Что тогда? Я хотела любви – его любви. Хотела быть для него единственной, той, ради которой он будет забывать о своей работе, встречах, делах. Ради кого он будет ждать наступления вечера, кому будет улыбаться по утрам. Я хотела стать для него всем, как он уже стал для меня. Но смотрела в его глаза, и видела пустоту. Он не понимал меня. Не понимал, какого это – любить кого-то так сильно, чтобы отказаться от всех своих принципов. – Я… я поеду домой. Я отвернулась и попыталась встать, но рука на моей талии не позволила: придавила так, что стало почти больно. – Не глупи, Мария! Его голос прозвучал резко, почти сердито, но в нем слышалась паника. Та самая паника, что кольнула и меня – от одной мысли бежать отсюда, оставить этот запах, это тепло, эту хрупкую иллюзию семьи, сложившуюся за один вечер. – Останься, – на этот раз его слова были тише, но весомее любого приказа. Его рука не отпускала меня, а его тело прижалось к моей спине, лишая воли к отступлению. – Просто останься. Сегодня. Сейчас. Это все, о чем я тебя прошу. И я поняла. Это и была его капитуляция. Не громкая, с признаниями и цветами. А тихая, отчаянная – в виде просьбы остаться на одну ночь. Это был его максимум. Предел его возможностей. Я медленно расслабилась в объятиях, чувствуя, как напряженные мышцы спины снова приникают к груди Арану. Слезы высохли, оставив после себя лишь горьковатую усталость и странное, щемящее спокойствие. – Хорошо, – прошептала я в подушку. – Я остаюсь. Его губы коснулись моего плеча – быстрый, почти невесомый жест благодарности. И тогда до меня наконец дошла вся глубина пропасти между нами. Он просил меня остаться на ночь. А я уже мечтала остаться здесь навсегда. Мы лежали в тишине, и дыхание за моей спиной постепенно выравнивалось, становясь глубоким и ровным. Серра засыпал, держа меня в объятиях, как будто так и должно было быть. А я смотрела в темноту и думала о том, что, возможно, капитуляция – это не поражение. Это начало новой стратегии. Если он не умеет любить, значит, мне придется научить его. Медленно. Терпеливо. Без требований и ультиматумов. Просто быть рядом. Готовить ему ужины. Делить с ним постель. Показывать ему день за днем, что его дом – это не просто стены и мебель, а место, где его ждут. И однажды, глядя ему прямо в глаза, я скажу то, чего он так боится. Но не как обвинение. А как факт. Простой и неоспоримый, как тот ужин, что он приготовил для меня сегодня. «Я тебя люблю, Арнау». И посмотрю, что он на это ответит.