Глава 62

Диего Солер

От квартиры матери у меня тоже были ключи, но ими пользоваться я не стал, хоть и сжимал в кулаке. Судя по времени, сеньора Солер уже должна быть дома, вернувшаяся со своего литературного клуба, который основала не так давно. Но на трель звонка никто не отреагировал, и мне пришлось повторить трижды, прежде чем я расслышал шум отпираемого замка.

— Диего? — Мама выглядела как обычно: стильно, собрано, по-деловому даже в домашнем костюме. Накрашенная и со строгим пучком на затылке. — Ты что-то зачастил ко мне!

Она улыбалась, и, наверное, эту улыбку даже можно было назвать приветливой. Но сейчас я не испытывал ничего, кроме презрения, поэтому на материнскую нежность не повелся.

— Это в последний раз, — холодно произнес и я вошел в услужливо распахнутую дверь.

— Чаю? — словно не замечая моего напряжения, предложила мама. — Или ты снова заливаешь в себя кофе на ночь глядя?

Я с трудом удержал раздражение внутри. По дороге сюда я успел договориться с самим собой, оставив на поверхности только холодность и отстраненность, а ярость и обиду затолкав поглубже. Сеньора Солер не воспринимала чужие эмоции, поэтому показывать ей их не стоило. Куда больше весомости придаст напускная бесчувственность, но сейчас она трещала и покрывалась трещинами, грозясь вот-вот рассыпаться осколками.

Даже в таком вопросе, как вечерний кофе, моя мать стремилась принимать решение за меня. И ее слова воспринимались упреком, а не заботой.

— Зачем ты это сделала? — проигнорировав ее вопрос, я задал свой: тот, ради которого и пришел. И прежде, чем она станет увиливать, раскрыл все карты: — Зачем подговорила Елену подать документы на развод от моего имени?

Свое радушие мать быстро растеряла, сменив его более привычным высокомерным выражением лица отъявленной стервы. Почему я раньше этого не замечал? Ведь именно так она смотрела на Анну. «Всегда» — вдруг всплыло в голове. И я был уверен, что относилось оно не к той единственной встрече, которую я застал.

— Разве не этого ты хотел? — равнодушно поинтересовалась она, направляясь на кухню. Будто тема, которую я затронул, была ей глубоко безразлична.

— Я хотел свою семью!

Внутренние установки рушились одна за одной. Спокойствие, равнодушие, отстраненность — они покидали меня, даже не попрощавшись. Зато злость закипала с новой силой. Злость на то, что за меня снова принимали решение.

— У тебя есть семья, Диего! — нравоучительно заявила Габриэлла Солер, замирая в проходе и оборачиваясь ко мне. — Я, Хави, Сара и Мария — мы твоя семья!

Она устремлялась дальше, словно разговор был окончен. Вот так просто: она сказала, а я должен был… что? Принять? Поверить? Согласиться?

Я последовал за ней на кухню, чувствуя, как кафель под ногами буквально плавился от моей ярости. Воздух был густым и терпким от запаха готовящегося мате — горьковато-травяной аромат, который я всегда ассоциировал с родительским домом, сейчас вызывал тошноту.

— Семья? — мой голос прозвучал резко, как хлыст. — Семья не подставляет. Семья не плетет интриги за спиной. То, что ты сделала — это не по-семейному. Это по-свински.

Мать, не моргнув глазом, поставила на стол две изящные фарфоровые чашки вместе с блюдцами.

— Я сделала то, что ты должен был сделать сам еще месяц назад. Ты запутался, милый. Позволил чувствам, причем самым низменным, ослепить себя. Эта женщина… — ее губы скривились в гримасе отвращения, — эта русская авантюристка с ее сомнительными мотивами и ребенком от бог весть кого…

— Он мой сын! — рявкнул я, ударив кулаком по столешнице. Фарфор жалобно звякнул, и мое стремление контролировать эмоции отправилось в бездну. — Мой! Кровь! Плоть! И ты знаешь это!

— О, конечно, — мама язвительно улыбнулась, медленно наливая чай. В обе чашки. Она даже не допускала мысль, что я не буду пить ее чертов мате. — Мы проведем тест ДНК, раз ты так настаиваешь. И если, — оно особенно выделила интонациями последнее слово, — если окажется, что мальчик твой, — мы, конечно же, заберем его себе. Негоже воспитывать ребенка вдали от отца.

— А вдали от матери — можно? — почти рычал я, с трудом сдерживая ярость, грозившую выплеснуться через край.

Габриэлла изящно пожала острыми плечами.

— Вдали от такой матери — еще как.

Она была непробиваемой. Я смотрел на нее, и меня буквально трясло. Я видел перед собой не мать, а холодную, расчетливую стратегию в обличье ухоженной женщины. Стены, украшенные семейными фотографиями, вдруг показались мне постановочными декорациями в пьесе, где главную роль неизменно играла стоящая напротив женщина.

Меня душило этой обстановкой показательной «семейности». Эти две чашки, наполненные нелюбимым чаем, вызывали только одно желание: разбить их об пол, избавится от навязчивого запаха — и избавиться от навязчивой заботы, которая теперь воспринималась оковами.

Я вновь почувствовал это: не полноценное воспоминание, но знание, что так происходило не только сегодня.

— Ты всегда так? — тихо спросил я. Голос сдавило комом в горле. — Всю мою жизнь? Ты видела не меня, а куклу, которую нужно правильно одеть, поставить в нужную позу и выставить в нужном месте?

Габриэлла взмахнула ладонью, словно отгоняла приставучую муху.

— Не будь драматичным, Диего. Я всегда желала тебе только добра. И сейчас желаю. Тебе просто нужно время, и ты сам поймешь, что твоя жена — это ошибка. Она никогда тебе не подходила и не подходит сейчас. Другое дело — Елена. Вам ведь было хорошо вместе! Но ничего, я уверена, вы еще сойдетесь, когда тебя отпустит.

В ее словах не было ни капли злобы. Только ледяная, непоколебимая уверенность в своей правоте. И это было самое ужасное.

Теперь я уже не понимал, что хотел от нее услышать. Извинений? Точно нет. Оправданий? На любое действие оно у сеньоры Солер: она желала для меня только добра. И при этом не допускала мысли, что мое «добро» и ее — это совершенно разные вещи.

Она не понимала, что каждым своим словом теряет меня, окончательно и бесповоротно. А я вдруг почувствовал такую усталость, что даже отказался от идеи хоть что-то до нее донести.

В эту дверь стучаться бесполезно. И я перестал стирать кулаки, пробиваясь туда снова и снова.

— Ты отняла у меня сына, — прошептал я. Злость ушла, оставив после себя пустоту и ожог. — Думаю, будет честно, если я отвечу тебе тем же.

Я повернулся и пошел к выходу. Спиной я чувствовал удивленный, а затем гневный взгляд матери.

— Что ты имеешь в виду?

Ее шаги — быстрые, немного нервные слышались точно за моей спиной. Но я не собирался останавливать, а сделал то, что уже делал сегодня, но в другой квартире: я оставлял свой комплект ключей на коридорном комоде.

Я не обернулся. Звон металла о дерево прозвучал неожиданно громко и окончательно. Это был не жест — это был приговор.

— Диего! Вернись сию же минуту и объясни, что это значит! — голос Габриэллы Солер сорвался на крик, теряя привычную ледяную выверенность. Впервые за вечер я услышала в нем не расчет, а настоящую, неподдельную панику.

Я остановился у лифта, нажимая кнопку вызова. Механизм с тихим гулом начал свою работу где-то внизу.

— Это значит, что ты больше не сможешь входить в мою жизнь, когда тебе вздумается. Ни в мой дом, ни в мои решения. Ты лишила меня права на мою семью. Теперь я лишаю тебя права на меня. Все взаимно.

Целых пять секунд в подъезде царила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом работающего подъемника. И на какой-то миг я поверил, что мне позволят спокойно уйти.

— Это все она в тебя вбила! Эти глупости! — закричала сеньора Солер. Ее голос звучал надтреснуто, почти истерично. Не эмоция, а испуг за ускользающий контроль.

— Нет, мама. Это ты. Ты вбила. Просто я наконец это увидел.

Очередной упрек в сторону моей жены едва не сбил с намеченного курса — хотелось развернуться и объяснить матери, что Анна — лучшее, что случалось в моей жизни. Обеих моих жизнях, что до, что после амнезии. Но разумом я понимал, что любые мои слова не будут услышаны, поэтому промолчал.

Лифт подъехал, и двери с мягким шорохом разъехались. Я шагнул внутрь.

— Ты сошел с ума! — До Габриэллы Солер наконец-то дошло, что я не собирался отступать. Она бросилась вперед, успев схватить меня за рукав прежде, чем двери начали закрываться. Ее пальцы впились в ткань пиджака с силой, которой я от нее не ожидал. — Я — твоя мать! Ты не можешь просто так…

— Могу, — я спокойно, но твердо высвободил рукав из ее хватки. Ее глаза, широко распахнутые от ужаса и неверия, были последним, что я увидел перед тем, как стальные створки окончательно сомкнулись, отделив меня от нее. — Уже сделал.

Спускаясь вниз, я не чувствовал ни торжества, ни облегчения. Только тяжелую, давящую пустоту. Я перерезал последнюю якорную цепь, связывающую меня с ложным берегом, на котором меня считали не человеком, а проекцией чужих амбиций.

Но я не был один в бушующем море. Где-то там, в кромешной тьме этого шторма, сияли ярким светом мои настоящие маяки. Моя семья. Анна. Алекс. Они оставались моим единственным берегом, и я готов был плыть к ним сквозь любые волны, даже если шанс на успех был призрачным.

К моменту, когда я вышел на парковку, меня уже ждало сообщение с данными нового адвоката и координатами места встречи. Я едва успел доехать до него к обозначенному времени, но мысль о том, что я делаю это ради своей семьи, добавляла уверенности. Если пришлось, я бы вымаливал юриста выслушать меня, стоя на коленях. Но этого, к счастью, не потребовалось: я опоздал всего на две минуты, лишь краем мысли отметив, что ресторан, выбранный для встречи, считался одним из самых дорогих в Барселоне.

Арна́у Серра ждал меня за дальним столиком, уткнувшись в телефон. На вид ему было около сорока, и, если верить заметкам Бланки, он являлся чуть ли не самым успешным адвокатом в Каталонии. Поэтому, видимо, цена его услуг, которую помощница отправила отдельным сообщением, была откровенно завышенной.

Но деньги сейчас последнее, что меня волновало.

— Сеньор Серра, прошу прощения за опоздание, — извинился я, приблизившись к столику.

Мужчина со стилем и уверенностью гранда[«Гранд» (от исп. grande) — это исторически высшее дворянство в Испании. В современном контексте это слово означает «вельможа», «аристократ», человек из высшего общества] тут же оторвал взгляд от экрана и с небольшой заминкой поднялся, протягивая мне руку.

— Сеньор Солер, ничего страшного, — мы заняли места напротив друг друга. — Ваш секретарь предупредила меня, что вы можете задержаться.

Мысленно сделал себе пометку выписать Бланке внеочередную премию.

— У вас какие-то проблемы с женой? — тут же поинтересовался Арнау, когда мы оба попросили у официанта кофе. — Тяжелый развод?

Его лицо не выражало ничего, кроме деловой заинтересованности, но взгляд зелено-карих глаз оставался холодным, что весьма типично для представителей его профессии.

— Не совсем, — выдохнул я и за неполные двадцать минут выложил всю историю с самого начала, от встречи с Анной в Екатеринбурге до сегодняшнего утра и полученного от Валерии снимка.

К концу рассказа чашка адвоката опустела, а сам мужчина выглядел крайне задумчивым.

— Поправьте меня, если я не прав, — он одернул свой пиджак и сел ровнее. — От вашего лица подали заявление о разводе и установлении опеки над ребенком. Но вы не хотите ни того, ни другого, и вам нужен юрист не чтобы развестись, а чтобы отменить развод?

Я с готовностью кивнул. Арнау Серра усмехнулся.

— В моей карьере такое впервые, — протянул он и подхватил в руки телефон, все это время лежащий на столе экраном вниз. — И вы готовы заплатить двойную ставку за срочность, верно?

Я снова выразил согласие. Не представляю, что именно наговорила этому сеньору Бланка и что он наговорил ей в ответ, но сейчас мне плевать, в какую цену мне встанет вопрос исправления ошибки. Главное — вернуть доверие Анны. И окончание судебных разбирательств — это лишь первый шаг в нужном направлении.

Арнау долго переписывался с кем-то, будто и вовсе позабыв о моем существовании. Но в какой-то момент он тихо хмыкнул и перевел взгляд на меня.

— В отношении вас подано ходатайство об установлении ограничительных мер, — сообщил он мне, тут же возвращаясь обратно к экрану. — Адвокат вашей жены времени зря не теряет.

— Что это значит? — хрипло поинтересовался я, чувствуя, как на шее затягивается невидимая петля.

— Что ваша жена или ее представитель пытаются запретить вам приближаться или общаться с Анной Солер и ее сыном, так как вы представляете угрозу их физическому или психологическому состоянию. Достаточно распространенная практика в ходе развода и раздела имущества.

Его слова не укладывались у меня в голове. Чтобы я угрожал хоть чем-то своей жене и сыну?

— Но для этого им придется предъявить доказательства, которых, как я понимаю, у них нет, — словно сам с собой продолжал говорить Серра. — С этим проблем не возникнет, не переживайте. Но вот с чем я точно помочь не смогу, так это со встречным заявлением на развод, поданным от лица сеньоры Солер.

Я почувствовал, как воздух перестал поступать в легкие.

— Ваши документы отозвать не проблема, — заблокировав телефон, мужчина снова отложил его в сторону и прямо посмотрел на меня. — Но это не остановит процесс, если он запущен еще и со второй стороны.

— Я уговорю Ану забрать свое заявление, — уверенно заявил я, понимая, что это — единственный приемлемый вариант. — Главное отзовите прошение об опеке.

— Нужно подписать договор и оформить судебную доверенность на всякий случай, — Серра поднялся на ноги и застегнул пиджак. — Насколько я понимаю, отлагательств ваше дело не терпит. Поэтому предлагаю заняться всем этим прямо сейчас.

Я с готовностью поднялся следом.

Вернуть Анну и Алекса — единственное, что было сейчас для меня важным. И только что я обзавелся первым союзником в этом нелегком деле.

Но, кажется, понадобится еще парочка. И я уже знал, кому позвонить.