Глава 11 · ПОДГОТОВКА К ВСТРЕЧЕ

Трое суток. Семьдесят два часа. Время текло как густой мёд — тягуче, но неумолимо. Первый день ушёл на молчаливое наблюдение. Надзиратели стали тенью, но тенью предсказуемой. Второй день начался с короткого, резкого мысленного сигнала от Станиса:

«Вечером. Катакомбы. Первый поворот после зала с колоннами. Без хвоста».

Сигнал был как удар током — действие. Мы ответили синхронным импульсом согласия. Теперь нужно было дожить до вечера, не выдав нервов. Георгий ушёл в себя, в ту тихую, сосредоточенную ярость, что была его природной стихией. Ксения пыталась заниматься рутиной, но пальцы дрожали, собирая вещи для «прогулки».

Когда стемнело и надзиратели сменились на самых сонных, мы поодиночке, с интервалом в десять минут, выскользнули из жилого крыла и растворились в знакомых по прошлой тренировке тёмных проходах.

Схема на полу светилась тусклым, призрачным синим. Станис начертил её энергетическим стилусом прямо на камне, и линии пульсировали, как вены под кожей. Я сидела на корточках, впитывая холод от пола через тонкую ткань штанов. Пахло здесь не пылью и страхом, а металлом, озоном и чьей-то старой, застывшей волей. Запах места силы, которое забыли.

Станис ткнул в центр схемы — хаотичное нагромождение углов.

— Нейтральная территория. Развалины Храма Зеркал. Законы пространства там не работают. Вернее, работают на того, кто сильнее. Зеркала отражают не лицо. Они отражают намерение. Страх. Силу. Попадешь в отражение — можешь не выйти.

Георгий стоял, скрестив руки, его тень от единственного светящегося шара ложилась на схему, удлиняя и искажая контуры. Я чувствовала, как его ум работает — не быстрыми всплесками, а медленным, глубинным течением. Он анализировал не карту. Он анализировал психологию того, кто её выбрал.

— Он выберет центральный зал, — голос Георгия был тихим, но резал тишину. — Максимальное эхо. Максимальная нестабильность. Он попытается разъединить нас пространством. Сделать так, чтобы мы видели друг друга, но не могли помочь.

— Тогда не дадим ему этого шанса, — я провела пальцем по линии, ведущей к центру. — Держимся вместе.

— Нет, — его слово упало, как камень. Все взгляды jerked в его сторону. — Вместе мы — одна цель. Он знает это. Он готов к этому. Нужно разделиться тактически. Ксения остаётся на периферии, на позиции поддержки. Я иду в центр.

В животе всё сжалось в холодный ком. Я поднялась на ноги.

— Что? Ты хочешь, чтобы я оставалась в стороне, пока ты…

— Пока я буду приманкой, — перебил он, не отводя взгляда от схемы. — А ты — нашим козырем. Используй связь как ретранслятор. Усиливай мою силу на расстоянии. Я буду действовать вблизи, используя тьму как щит и клинок.

— Я не хочу быть твоим тылом! — Голос сорвался, ударившись о низкие своды. Эхо прокатилось, как предупреждение. — Я не для того прошла через всё это, чтобы сидеть в засаде!

Он резко повернулся ко мне. В его глазах, обычно скрытых, вспыхнуло что-то дикое, первобытное.

— А я не для того вытащил тебя из горящего самолёта и прошёл через этот ад, чтобы они использовали тебя против меня как слабость! — Его слова прозвучали не как крик, а как сдавленный, отчаянный рёв. Он выдохнул, сжав переносицу, и когда заговорил снова, голос был хриплым, но ровным. — Прости. Но это тактика. Не унижение. Он будет бить по тебе, чтобы вывести меня из строя. Я не дам ему этого шанса.

Сердце колотилось так, что слышала его в висках. Но сквозь ярость и обиду пробивалось другое — понимание. Он не думал о себе. Он думал обо мне. Этот страх за меня был настоящим, липким, отвратительным. И он был слабостью. Но он же был и правдой.

Станис, наблюдавший за нашей перепалкой с бледным лицом, осторожно кашлянул.

— Есть компромисс. Ксения на позиции снайпера-поддержки. Не в засаде, а на стратегической высоте с обзором. Дистанция — пятьдесят метров. Не меньше. Она видит поле, может усиливать и… стабилизировать пространство, как в клубе. Но имеет чёткий путь для отхода, если что-то пойдёт не так.

Георгий медленно кивнул, не глядя на меня. Я чувствовала его внутреннюю борьбу — желание запереть меня в самой дальней комнате Школы столкнулось с холодным расчётом. Расчёт победил.

— Ладно, — выдохнула я, разжимая кулаки. В ладонях остались болезненные отметины от ногтей. — Но если что-то пойдёт не так…

— Тогда отходим по плану «Молот», — закончил Станис. — Ксения даёт сигнал, я ввожу группу отвлечения с фланга, вы отступаете по маршруту Б. Начинаем тренировку. Сейчас же.

Первая же попытка провалилась с оглушительным треском. Я пыталась сконцентрироваться на усилении его тёмного импульса — сгустка, который он послал к дальнему углу зала. Но вместо чёткого потока силы я выдала рваный, эмоциональный всплеск тревоги. Его тень, вместо того чтобы стать плотнее и острее, расплылась в бесформенное, дрожащее пятно. Он, в свою очередь, инстинктивно блокировал моё вторжение в свою «зону», восприняв его как атаку.

— Вы мешаете друг другу! — крикнул Станис после десятой неудачи. — Вы думаете как два отдельных бойца, а не как одно целое! Вы не доверяете! Вы боретесь за контроль над связью, вместо того чтобы стать её проводниками!

Довериться. Самому опасному человеку из моего прошлого. Я посмотрела на Георгия. Он стоял, тяжело дыша, его капюшон свалился, открывая мокрое от пота лицо. В его взгляде не было упрёка. Была та же усталая, злая решимость, что и у меня. Та же стена.

«Хорошо, — мысленно послала я ему, отбрасывая все эмоции. — Покажи, что нужно. Только действие».

Он едва кивнул. Следующую попытку мы начали не с силы. С дыхания. Закрыли глаза. Я отпустила контроль, просто позволила нашей связи вибрировать свободно, как струне. И когда он выпустил следующий импульс, я не усилила его. Я присоединилась. Не толчком, а резонансом.

Тень не стала больше. Она стала плотнее, острее, управляемее. Она не расплылась — она разрезала воздух и погасила один из световых шаров Станиса с тихим, удовлетворяющим шипением.

Мы оба открыли глаза. В зале стало темнее на один источник света. И между нами, в этом полумраке, возник первый проблеск понимания. Не идеального. Не полного. Но рабочего. Мы нашли первую щель в стене.

Матьис пришёл без предупреждения. Дверь открылась, и он вошёл, пока я пыталась завязать шнурок на тренировочном ботинке одним движением, как показывал Станис. Не получалось.

Он сел в единственное кресло, скрипящее под его весом, и смотрел на мои бесплодные попытки. Его взгляд был тяжёлым, проницательным, и под ним я чувствовала себя ребёнком, пойманным за рисованием на стене.

— Чувствую турбулентность, — сказал он наконец. Его голос был низким, без осуждения. — В вашей связи. Как будто вы готовите её не к контролю, а к… прыжку.

Я замерла, потом с силой дёрнула шнурок. Узел наконец поддался.

— Мы готовимся. Как и велели.

— Не так, как велели, — он вздохнул, и в этом вздохе была целая вселенная усталости. — Не нужно мне лгать, Ксения. Я не слепой. И не враг. Хотя… — он бросил взгляд на глухую стену, за которой чувствовалось присутствие Георгия. — Хотя понимаю, почему вы думаете иначе.

Он вытащил из складок своего плаща небольшой камень. Не кристалл. Просто гладкий, тёплый на ощупь булыжник с прожилками. Положил его мне на ладонь. Камень пульсировал слабым, ровным теплом, как сердце спящего зверя.

— Техника «якоря». Тебе её не преподавали. Слишком… интровертная. Слишком личная. Но тебе она нужна уже сейчас.

Я сжала камень. Тепло текло в запястье, успокаивая дрожь, о которой я сама не подозревала.

— Что это?

— Точка опоры внутри тебя самой. Образ, воспоминание, чувство — что-то незыблемое, твоё, только твоё. Не общее с ним. В момент максимального стресса, когда связь может разорвать тебя изнутри или утащить в его бездну, ты цепляешься за этот якорь. Он не даст тебе потеряться.

Я закрыла глаза. Камень в ладони стал центром. И из темноты всплыло не то, что я ожидала. Не мать. Не отца. Не свадьбу. Первый снег в деревне у бабушки. Мне шесть лет. Я стою у окна в полной темноте, а за стеклом, в свете фонаря, медленно, величаво падают огромные хлопья. Абсолютная тишина. И чувство полной, безмятежной безопасности. Дом. Покой.

— Вот, — тихо сказал Матьис, и я поняла, что он видит это воспоминание на моём лице. — Держись за это. И учи его тому же. Его якорь… — он помедлил. — Его якорь должен быть другим. Но не менее крепким. Он найдёт. Если захочет.

Он встал, кресло снова жалобно скрипнуло. На пороге обернулся.

— И, Ксения… я знаю. О «Совете». И о «Рекрутёре». И советую не лезть в это пекло, — он сделал паузу, и его старые, мудрые глаза смотрели прямо в мою душу, видя все планы, весь страх, всю решимость. — Но если уж лезете… закрепите якорь. И держитесь за него. Обоими. Потому что буря, которую вы вызываете, может смыть не только врагов.

Дверь закрылась за ним. Я сидела, сжимая тёплый камень в ладони. Он не просто дал навык. Он дал молчаливое благословение. И подтверждение — в этой Школе, полной страха и интриг, у нас есть союзник. Пусть и тихий. Пусть и не всё могущий. Но свой.

Я положила камень в карман, рядом с холодным металлом браслета-фокуса. Противовесы. Якорь и оружие. Теперь можно было идти дальше.

Мастерская изобретателя была не местом. Это было воплощение хаоса, нашедшего временную форму. Механизмы, похожие на скелеты фантастических насекомых, лежали вперемешку с кусками кристаллов, обрывками тканей и чашками с застывшим странным чаем. Воздух пах озоном, перегоревшим металлом и сладковатой, химической пыльцой, от которой щекотало в носу.

Сам изобретатель, огненезависимый с седыми, дыбом стоящими волосами и горящими фанатичным светом глазами, лазил по полкам, бормоча себе под нос диалоги с невидимыми собеседниками.

— Для девочки! — выкрикнул он вдруг, спрыгивая и протягивая мне браслет из матового серого металла. — Не факел! Фокус! Концентратор плазмы! Смотри-ка!

Он нажал на почти незаметную пластинку на внутренней стороне. Из браслета выстрелил узкий, ярко-голубой луч длиной с моё предплечье. Он не испускал тепла, но воздух вокруг него дрожал и потрескивал, как наэлектризованный.

— Режет всё! Ну, почти всё! Только не направляй на себя! Или на меня! — он самодовольно ухмыльнулся, показывая полуобгоревшую бороду — видимо, результат прошлых испытаний.

Георгий, стоявший в стороне, фыркнул. Звук был почти неслышным, но изобретатель тут же обернулся к нему, как пёс на дичь.

— А для тёмного господина — модификация! Поглотитель! — он швырнул Георгию свёрток ткани. Тот поймал его одной рукой, развернул. Это был плащ. Но ткань была необычно тяжёлой, отливала странным, не просто тёмным, а «втягивающим» свет оттенком. — Абсолютный чёрный цвет на мгновение — щит от любой энергии! Но кушает много! Очень много! Одного, максимум двух ударов хватит, понимаешь? Потом — перегрев, отказ. И ты как голый перед толпой.

Георгий внимательно ощупал ткань, потом накинул плащ на плечи. Он легёл идеально, будто сшит по мерке. Но когда он сделал шаг, тяжесть была ощутимой.

Примерка обернулась фарсом. Я, пытаясь приноровиться к браслету, нечаянно чиркнула лучом по краю рабочего стола. Раздалось злобное шипение, и на древнем дереве осталась глубокая, обугленная борозда, из которой повалил едкий дым.

— Чёрт! — выругался изобретатель и отпрыгнул, задев локтем шаткую полку. На Георгия посыпался странный хлам — шестерёнки, пружины, какие-то блестящие шарики.

— Тьфу! — он попытался стряхнуть это с себя, но его новый плащ сработал. Ткань на мгновение почернела так, что глазам стало больно, и все предметы бесшумно исчезли, будто провалились в никуда. Но сам плащ тут же стал невероятно тяжёлым, потащив Георгия вниз. Он едва удержался на ногах, его обычно бесшумная грация моментально испарилась, он походил на медведя, попавшего в капкан.

В суматохе он инстинктивно схватил меня за руку выше браслета, чтобы я не потеряла равновесия от его толчка. Его пальцы были твёрдыми, шершавыми, тёплыми. Разряд связи, всегда сопровождавший прикосновение, на этот момент смешался с новым, простым ощущением — человеческой кожи, опоры, надёжности. Не боли. Не угрозы. Защиты.

Мы оба резко отдернули руки, делая вид, что ничего не произошло. Я потупила взгляд, проверяя настройки браслета. Он отряхнул плащ, который снова стал обычной тяжести.

Изобретатель, откашлявшись от дыма, что-то бубнил про «недоработанную стабилизацию энергопотока».

Уходя с арсеналом — браслетом на запястье и новым плащом на его плечах — я чувствовала не только вес металла. Я чувствовала лёгкое, настырное жжение на том месте, где его пальцы сжали мою кожу. И понимала, что он, судя по его неловкому, слишком прямому взгляду куда-то вдаль, чувствует то же самое.

Мы были немного более подготовленными. И неловко, смущённо, по-человечески близкими.

Ночь сгущалась за окном, но сон не шёл. Он был где-то за стеной, и его непокой передавался мне через камень. Не мыслями. Звуками. Ровный, настойчивый скрежет — это он точил что-то. Нож? Клинок? Потом стихло. И началось хождение. Из угла в угол. Методично, без устали. Этот звук, приглушённый, но неумолимый, сводил с ума хуже любой явной угрозы. Он вбивал в мозг один вопрос: что, если завтра всё пойдёт не так?

Я не выдержала. Подошла к соединительной двери и постучала. Не мысленно. Костяшками пальцев по прочному, тёплому дереву. Три чётких удара.

— Войди, — раздалось сразу, голос был напряжённым, хриплым от молчания.

Я вошла. Он замер посреди комнаты, одетый в простые тёмные штаны и тунику, без плаща. Волосы были всклокочены, на лице — глубокие тени усталости под глазами. Он смотрел на меня, будто я привидение.

— Я не могу спать, — сказала я. — Предлагаю… игру. Чтобы не сойти с ума.

Он поднял бровь. Жест был таким человеческим, таким негеройским, что сердце ёкнуло.

— В двадцать вопросов. Но не про плохое. Про хорошее. Про смешное.

Он смотрел на меня ещё секунду, будто я предложила полететь на Луну. Потом медленно, с тихим стоном усталости, опустился на пол, прислонившись к стене.

— Хорошо, — глухо согласился он. — Ты начинай.

Я села напротив, тоже на пол. Камень был прохладным.

— Помнишь, как ты пытался научить меня кататься на лыжах? Мне было, наверное, двенадцать.

Уголок его рта дёрнулся. Почти улыбка.

— Помню. Ты проехала три метра и врезалась в единственное дерево на всём склоне. Потом два часа ревела, что ты уродина и у тебя вечно всё криво.

— А ты сказал, что это дерево специально там посадили, чтобы ловкие люди его объезжали, а дуракам — наука, — я не сдержала улыбки. Сама история была глупой, но в ней была жизнь. Наша общая, глупая, земная жизнь. — Я тогда тебя чуть не убила варежкой.

— А помнишь, как ты в пятнадцать подкралась к моему офису и нарисовала усы на моём портрете в годовом отчёте? — в его голосе пробились нотки настоящего, живого смеха. Он был тихим, хрипловатым, но это был смех. — Пришлось срочно заказывать новый. А я не мог объяснить, почему.

— Зато ты потом месяц ходил с усами, нарисованными ручкой на фотографии в паспорте! Это же твои люди подшутили!

Мы смеялись. Сначала сдержанно, потом всё громче, пока не схватились за животы. Смех смывал напряжение, боль, страх завтрашнего дня. Он был лекарством, очищением. Мы сидели на полу в его пустой комнате и дышали одним воздухом, наполненным эхом нашего общего, нелепого прошлого, которое вдруг стало не проклятием, а сокровищем.

Когда смех стих, воцарилась тёплая, живая тишина. Не та, что давила. Та, что обволакивала.

— Завтра… — начал он, и голос снова стал серьёзным, но уже без той ледяной стены. — Если что-то пойдёт не так… ты уходишь. Сразу. По плану. Обещай мне.

Я молчала, глядя на тени, пляшущие на стене от моего факела в соседней комнате. Я думала не о героизме. Думала о его лице в красном свете клуба, когда он заслонил меня. Думала о его пальцах, сжимающих мою руку в мастерской.

— Обещаю, — тихо сказала я наконец. — Если и ты пообещаешь то же самое.

Он не ответил. Он не сказал «обещаю». Он просто посмотрел на меня, и в его глазах, усталых и тёмных, было всё понимание мира. Он не мог пообещать. Он был тем, кто остаётся. Кто прикрывает отход. Это было в его природе, в самой его сути. И я это знала.

Но он медленно, как бы нехотя, протянул руку через пространство между нами. Не чтобы дотронуться. Чтобы его ладонь легла на пол рядом с моей, в сантиметре. Две ладони на холодном камне, почти соприкасаясь.

Я положила свою руку рядом. Не сверху. Рядом. Так, чтобы мизинцы почти касались.

Мы просидели так до тех пор, пока я не уснула, склонив голову на собственное колено. Он не сдвинулся с места. Когда я проснулась через пару часов от судороги в шее, его рука всё ещё лежала там же. И факел в моей комнате догорал, отбрасывая последние, тёплые тени на соединительную дверь, которая была не заперта.

Он не обещал. Но он остался. И в этой тишине, без клятв, было больше правды и больше силы, чем во всех договорах мира. Мы были готовы.