Глава 17 · НОЧЬ У ПИРСА

Соль въелась в потрескавшиеся губы. Я облизала их — горько, противно. Чёрные доски старого пирса скрипели и пружинили под ногами, будто рот, готовый в любой момент сглотнуть. Каждая щель ворчала, выдыхая в неподвижный воздух запах болота, прогорклой соли и глубокой древесной гнили. Я шла, чувствуя, как холодная сырость просачивается сквозь подошвы ботинок, ползёт по икрам, цепляется за колени. Воздух стоял мёртвый, вязкий, им невозможно было надышаться.

За спиной, ровно на пяти шагах, как и договаривались, — Георгий. Наша связь не гудела привычной тревогой. Она вибрировала тонким, звенящим напряжением натянутой струны перед ударом смычка. Я ловила его дыхание — ровное, чуть глубже моего. Чувствовала чёткий, неспешный ритм его шагов. И тот плотный, почти осязаемый холод концентрации, которым он окутывал себя, как вторым, невидимым плащом. Пахло от него сейчас не дымом и сталью, а морозной пустотой. Готовностью.

Краем сознания поймала три тихих, отчётливых всплеска со стороны берега, из груды развалин, похожих на остов чудовища. Станис. Сигнал: «На позициях». Готовность и с той стороны. От этого не стало спокойнее. Стало реальнее.

Пирс дрогнул. Не от нашего шага. От чужого присутствия.

Он возник на самом краю, где сгнившие балки терялись в молочной, непроглядной мути. Не вышел из тумана. Просто проявился, как изображение на фотобумаге в проявителе. «Рекрутёр». Безупречный серый трёхpiece-костюм, тёмный галстук-бабочка, прямая, негнущаяся спина. Трость с набалдашником в виде чёрной орхидеи покоилась в его левой руке с непринуждённостью расстрельного приказа. Он не смотрел на нас. Смотрел в туман, будто любуясь собственным отражением в мутном зеркале.

Мы замерли. Тишина натянулась, густая и липкая, готовая лопнуть от малейшего звука. Слышала, как где-то далеко, в ненастоящем море, плеснула одна-единственная волна.

— Пунктуальность, — его голос донёсся до нас. Бархатный, отшлифованный и совершенно безжизненный, как шёлковая подкладка в гробу. — Вежливость не только королей. Но и подопытных, чьё время учтено с точностью до секунды.

Георгий не дрогнул. Я почувствовала, как его внимание, та самая стальная игла, сжимается, фокусируется, нацеливается прямо в точку между пустых глаз противника. Моя собственная ладонь вспотела на рукояти браслета. Металл показался обжигающе холодным.

«Рекрутёр» медленно, с театральной неспешностью повернул голову. Его пустые, как выцветшее стекло, глаза скользнули по мне, будто регистрируя параметры, и задержались на Георгии. Взгляд был изучающим, почти ласкающим.

— Вы превзошли мои самые смелые ожидания. Прогресс вашего феномена… — он сделал паузу, подбирая слово, — ошеломителен. Просто ошеломителен.

Он сделал один шаг вперёд. Тонкий каблук его ботинка мягко постукнул по гнилой доске. Звук был неестественно громким.

— Вы для меня не враги. Вы — идеальный, живой образец. Ключ.

— К чему? — сорвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, грубо, варварски нарушив его выверенную, театральную тишину.

Уголки его бледных губ поползли вверх. Улыбка была идеальной и совершенно мёртвой. Она не добралась до глаз.

— К транзиту. Не к жалкому возвращению одной заблудшей души. К переносу воли. К установлению контроля над потоками между мирами. Ваша связь — уникальный, живой проводник, способный выдержать напряжение настоящей, абсолютной власти. — Он слегка склонил голову. — Я восхищён. Искренне. Вы — произведение искусства, которое я намерен… присвоить. Изучить. И применить.

Холод, не имеющий ни малейшего отношения к промозглому воздуху пирса, прополз от копчика до самого затылка, заставив волосы на руках встать дыбом. В голове пронеслось: это не делец. Не мститель, жаждущий реванша. Это учёный. Учёный-безумец, помешанный на масштабе, на холодном, всепоглощающем любопытстве. Его аппетиты простирались дальше границ Межмирья. Он хотел не вернуться. Он хотел всё.

Георгий наконец заговорил. Тихо, почти шёпотом, но каждое его слово падало в эту гробовую тишину, как отточенный булыжник в лужу.

— Ты ошибся в одной детали. Мы не образец. Мы — бракованный товар. Который, как известно, имеет привычку больно кусаться за руку, тыкающую в него для осмотра.

«Рекрутёр» тихо вздохнул. Звук полного, почти родительского разочарования.

— Очаровательно. Наивно и очаровательно. — Он расправил плечи. — Тогда продемонстрируйте. Покажите наглядно, на что способен брак. Я обожаю практические занятия.

Он щёлкнул пальцами свободной, холёной руки.

Туман вокруг нас, до этого лениво клубящийся, вдруг сгустился, закрутился в две неровные, свинцовые воронки. Из белой пелены, с хрустом ломающегося льда, выступили две фигуры.

Первая — я. Моё лицо, мой рост, моя одежда. Но лицо это было искажено холодной, умной злобой, губы поджаты в тонкую, расчётливую ниточку, а глаза-щелочки светились не моим озорным огнём, а спокойным, безжалостным интеллектом. Вторая фигура — Георгий. Его тень, его силуэт, но с окровавленными до локтей руками и пустым, мёртвым взглядом упыря, который я видела лишь в самых чёрных кошмарах после рассказа о его прошлом.

Фантомы. Наши собственные страхи, вытащенные на свет, одетые в плоть тумана и поставленные против нас.

Моя копия метнулась ко мне не шагом, а скольжением. Её тихий, противный смешок скрипел у меня в ушах, как нож по стеклу.

— Он использовал тебя с самого начала. Как щит. Как отмычку. Сейчас использует как приманку. Доверчивая дура. Умри поскорее — и освободи его от груза ответственности. Ему будет легче.

Ледяные пальцы сжали горло. Я отпрыгнула назад, луч браслета, синий и яростный, прошил туманную фигуру насквозь. Она расплылась, как дым от сигареты, но тут же собралась снова, холодным облаком обдав моё лицо. Кожа на щеке заныла, будто обожжённая сухим льдом. Рядом Георгий молча, с низким, ожесточённым хрипом рубил своего двойника — тот парировал каждое движение, зеркально повторяя его атаки, его стойку, его ярость.

Бой шёл на два фронта. Лезвия сгущённого тумана цеплялись за кожу, оставляя порезы, которые не кровоточили, а немели. А слова, этот мерзкий шёпот фантомов, впивались в сознание, липкими червяками пытаясь найти трещину, слабину.

— Он виноват в её смерти. Прямо или косвенно. Его руки в её крови…

— Ты для него обуза. Слабое звено. Его сила растёт, пока ты тут играешь в героиню…

Мы отступали, отбиваясь. Действовали несогласованно, каждый против своего личного кошмара. Наша связь рвалась и металась от всплесков чужой, но такой узнаваемой боли. Я видела, как Георгий, прорубаясь сквозь призрак самого себя, на миг замирает, услышав шёпот. Его защита дала слабину. Туманное лезвие чиркнуло по его предплечью, ткань рубахи потемнела.

И тогда я вспомнила. Не силу. Дыхание. Поток. Не две реки, бьющиеся о скалы. Одна.

— Георгий! — крикнула я мысленно, отбрасывая свою копию очередным, слепым взмахом. — Ко мне! Спиной ко мне! Сейчас!

Он, качнув головой, будто стряхивая наваждение, одним резким движением прорубился сквозь двойника и отпрыгнул ко мне. Наши спины столкнулись. Твёрдо, надёжно. Мы доверили друг другу тылы. Глубокий вдох. Резкий выдох. И наши силы, до этого бьющиеся врозь, сплелись, слились в один жгут.

Мой луч, подпитанный его холодной, яростной волей, вспыхнул ярче, стал почти белым, режущим воздух с шипением. Его теневое лезвие, в которое влилась моя отчаянная, кипящая ярость, обрело вес, плотность, стало отбрасывать не призрачные, а вполне реальные тени. Мы развернулись, не сговариваясь, действуя как единый, смертоносный механизм. Мой луч резал фантома Георгия, его лезвие косило мою копию. Они расползались, не успевая восстановиться, их туманная плоть таяла с тихим шипением, пахнущим озоном и страхом.

Через минуту от фантомов остались лишь клочья белого пара, растаявшие в тяжёлом воздухе.

Мы стояли, тяжело дыша, спинами друг к другу. На губах у меня был вкус крови — я прикусила щеку в самом разгаре ярости. Сердце колотилось где-то в горле.

«Рекрутёр» медленно, с достоинством аплодировал. Три негромких, чётких хлопка разнеслись эхом по пустому пирсу.

— Браво. Истинно браво. Преодоление внутренних демонов. Потрясающее зрелище. — Он опустил руки. — Но, дорогие мои, демоны, увы, бывают не только внутренними. Порой они весьма… осязаемы.

Он поднял трость. Чёрная орхидея на набалдашнике замерцала тусклым, болезненным светом. И в этот миг в нашу связь, в самую её уязвимую, открытую середину, врезался не образ. Звук. Обрывок.

Голос. Отца. Аркадия. Усталый, надтреснутый, с той самой, ни с чем не сравнимой хрипотцой, которую не спутать и через сто лет. Слова, записанные, наверное, за считанные часы до его гибели:

«…Жорж. Слушай сюда. Если что… ну, если что случится. Спаси её. Ценой всего. Понимаешь меня? Ценой всего.»

Звук оборвался на полуслове, оставив после себя гулкую, ледяную тишину.

Георгий замер. Будто невидимый молот ударил его в солнечное сплетение. Весь его лёд, вся стальная концентрация, собранная перед боем, рассыпалась в прах. Он стоял, выпрямившись, глаза остекленевшие, уставившись в какую-то точку в тумане, в тот самый момент из прошлого, который, я теперь понимала, преследовал его все эти месяцы, как проклятие.

«Рекрутёр» мягко, почти сочувственно улыбнулся.

— Трогательно. До слёз. Он просил тебя спасти её. Ценой всего. А ты… ты привёл её сюда. Ко мне. На самую настоящую бойню. — Он покачал головой. — Поэтичная ирония, не находите? Грустная и прекрасная.

Георгия затрясло. Мелкой, неконтролируемой дрожью. От ярости, от непереносимой боли, от всесокрушающего стыда. Он сжал кулаки так, что даже со спины я увидела, как побелели костяшки.

А я… я, наоборот, застыла. Весь страх, вся паника, всё смятение схлынули, как вода через шлюз. Оставили после себя чистый, обжигающий, как спирт на ране, холод. Я поняла его игру до самого дна. Он бил не по телу. Даже не по разуму. По душе. Раскалывал изнутри, используя наше же оружие — память, любовь, вину.

Я сделала шаг вперёд. Поставила себя между трясущимся от эмоций Георгием и спокойным, как удав, «Рекрутёром».

— Молчи, — сказала я. Мой голос прозвучал тихо, но с такой спрессованной силой, что даже «Рекрутёр» приподнял бровь, выражая лёгкое удивление. — Твои слова — просто воздух. Грязный и вонючий. Его выбор — его дело. Мой выбор — моё. И мы его уже сделали. Вместе. Ещё до того, как вылез сюда, щеголяя своими манерами. Так что можешь своё нытьё приберечь для кого-то, кто в этом нуждается.

Георгий за моей спиной сделал резкий, надломленный вдох, будто вынырнув из ледяной воды.

«Рекрутёр» вздохнул. Звук разочарования учёного, чей эксперимент пошёл не по самому красивому сценарию.

— Наивность. Прекрасная в своей чистоте. И смертельная в своих последствиях.

Он взмахнул тростью. Не резко. Плавно, как дирижёр, задающий начало тяжёлой, минорной части. Воздух перед ним сжался, затрещал, заискрился синими, неровными всполохами. И сформировал копьё. Не из света или тьмы. Из искажённого, сплющенного пространства. Остриё его, мерцающее, как мираж, он нацелил прямо на меня. Но его пустые глаза смотрели не на меня. На Георгия. Расчёт был прозрачен, как тончайшее стекло. Провоцируй защиту. Заставь броситься под удар. Выведи из строя сильнейшего, пока слабая отвлечена.

Георгий двинулся. Рывком, с низким, животным рыком, вырвавшимся из самой глубины груди, там, где живёт первобытный ужас и ярость. Он не думал. Сработал инстинкт, вшитый в него голосом погибшего друга. Он отшвырнул меня в сторону так сильно, что я кубарем покатилась по мокрым, скользким доскам, больно ударившись плечом о балку. И развернул перед собой свой плащ-щит. Ткань почернела мгновенно, поглощая последние отсветы тусклого света, натянулась, как барабанная перепонка, готовая принять, вобрать, поглотить.

Копьё из сплющенного пространства ударило.

Звука не было. Был лишь глухой, давящий на уши хлопок разрываемой самой ткани реальности. Воздух хлынул в эпицентр, завыл.

Плащ Георгия не выдержал. Он не был рассчитан на такой удар. Ткань разорвалась с оглушительным, душераздирающим треском, словно рвали не полотно, а лист закалённой стали. Георгия отбросило назад, как тряпичную куклу. Он врезался в сгнившее, полуразрушенное ограждение пирса, оно подалось с жалобным, протяжным скрипом. Его тело, обмякшее, перевесилось через край, повиснув над чёрной, беззвёздной бездной ненастоящего моря. Одна рука судорожно вцепилась в острый обломок перил, пальцы побелели от напряжения.

— НЕТ! — Мой крик сорвался сам собой, дикий, хриплый, не мой.

«Рекрутёр», не обращая на меня внимания, спокойно, деловито пошёл к нему, чтобы добить. Я рванулась вперёд, спотыкаясь, но пространство вокруг Георгия дрожало, искривлялось, преломляло свет — последствия чудовищного удара. Подойти было нельзя. Словно его отделяла от меня невидимая, дрожащая от энергии стена. Я била по ней кулаками — они отскакивали, онемев.

Паника сжала горло ледяной, неумолимой рукой. Затопила глаза. И тогда, отчаявшись, я сделала единственное, что могла. Перестала пытаться прорваться физически. Закрыла глаза. Зажмурилась так, что в висках заплясали искры. И ухватилась изо всех сил за нашу связь. Не за её силу, не за энергию. За самую её суть. За тончайшую нить, что тянулась между нами даже сейчас, когда он висел над пропастью.

Я собрала в один плотный, раскалённый сгусток всё, что знала о нём. Всё, что чувствовала. Его боль, старую и свежую. Его вину, которая ела его изнутри. Его едкий сарказм. Его неловкую, неумелую заботу. Его редкий, хриплый смех. Тепло его ладони, сжимавшей мою руку перед выходом. И одним ясным, неистовым, кричащим импульсом послала ему. Не просьбу. Не мольбу. Уверенность. Приказ. Чувство. Всё, что было во мне.

«ДЕРЖИСЬ. Я ЗДЕСЬ. Я РЯДОМ. Я НЕ ОТПУЩУ. НИКОГДА.»

Импульс, горячий и живой, как удар сердца, ударил в его сознание, в ту темноту боли и отчаяния, куда оно отступило. Я почувствовала, как там, в глубине, что-то дрогнуло. Сжалось в комок. И вспыхнуло. Не сдачей. Не капитуляцией. Ответной, яростной, белой от гнева волной.

Георгий, вися над чёрной пустотой, повернул голову. Преодолевая боль, слабость, тяжесть. Его взгляд, мутный от шока, нашёл меня сквозь дрожащее марево. В глазах не было страха. Не было отчаяния. Была та же сталь, что закалилась и во мне. И понимание. Полное, безоговорочное.

Он не стал пытаться подтянуться, выбраться. Это отняло бы последние силы. Он сконцентрировал остатки своей силы — и это была не тьма, не тень, а чистая, голая воля — не на себе, не на приближающемся враге. На точке прямо под изящным кожаным ботинком «Рекрутёра». На самой доске пирса, на её молекулярной структуре.

Дерево под каблуком почернело, стало хрупким, как пепел после сильного жара, и рассыпалось в мелкую, чёрную пыль.

«Рекрутёр» с подавленным, больше удивлённым, чем испуганным вскриком провалился по колено в образовавшуюся дыру, резко потерял равновесие. Его трость вылетела из ослабевшей руки и с глухим стуком покатилась по мокрым доскам.

Этого мига, этой доли секунды замешательства хватило.

С берега, из руин, рванули три сгустка сжатой, ярко-голубой энергии — выстрелы людей Станиса. Они ударили не в самого «Рекрутёра». В пространство вокруг него, сплетая его, опутывая густой сетью сияющих энергетических пут, сковывая каждое движение. Станис выскочил из укрытия, его молодое лицо было искажено не страхом, а сосредоточенной, холодной яростью. Он кричал что-то своим людям, его голос терялся в гуле.

Я не смотрела на них. Я рванулась к краю пирса, к Георгию. Упала на колени, схватила его за запястье, за порванную ткань куртки на плече. Тащила, помогая выбраться, чувствуя, как дрожат его мышцы от перенапряжения. Он был бледен как полотно, губы посинели, дышал прерывисто, со свистом. Но его пальцы, когда я взяла его руку, сжали мои с такой остаточной силой, что кости похрустели.

Мы сидели там, на коленях у самого края, держась друг за друга, пока Станис и его люди, покрываясь потом от усилия, опутывали «Рекрутёра» всё новыми и новыми слоями сияющих, жгучих цепей из чистой силы.

Георгий не мог подняться. Я опустилась рядом, подтянула его, прижала его голову, тяжёлую и мокрую от пота, к своему плечу. Он дрожал — не от ночного холода, от чудовищного истощения, от опустошения после удара. Его знаменитый плащ висел на нём жалкими, обугленными лохмотьями, местами прожжёнными насквозь.

— Жив? — прошептал он, не открывая глаз. Голос был хриплым, чужим.

— Жив, — ответила я, и моё собственное горло сжалось, голос дрогнул, сорвался на полуслове. — Ты… ты полный идиот. Героический, благородный, конченый идиот.

Он лишь хрипло, беззвучно фыркнул, и уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки.

«Рекрутёр», скованный по рукам и ногам сияющими путами, не сопротивлялся. Он сидел на мокрых досках в нелепой позе, и на его лице, обрамлённом теперь мерцающими нитями энергии, играла странная, почти искренне восхищённая улыбка.

— Потрясающе, — произнёс он. Его голос, даже искажённый помехами от пут, звучал почти что искренне. — Вы даже прекраснее, чем я рассчитывал в своих самых оптимистичных моделях. Такой ресурс… такой потенциал… Истинно жаль.

Станис стоял над ним, факел в руке дрожал от напряжения, свет выхватывал из темноты его юное, перекошенное ненавистью и триумфом лицо.

— Всё. Твоей игре конец. Играм в кошки-мышки, в подставные выборы, во всю эту… паутину.

«Рекрутёр» медленно, с трудом поднял на него глаза. Пустота в них сменилась холодной, бездонной, почти физически ощутимой насмешкой.

— Мальчик. Ты искренне, по-детски веришь, что твой маленький, кустарный Орден, твоя кучка идеалистов одержала здесь победу? — Он фыркнул. — Они, твои боссы, даже не подозревают, какие игроки стоят за этой доской. Кто я есть на самом деле. Из какого теста слеплен.

Он повернул голову, преодолевая сопротивление пут, к нам с Георгием. Его улыбка стала шире, обнажив ровные, слишком белые зубы. В этом оскале не было ни злобы, ни злорадства. Было чистое, ненасытное любопытство.

— Запомните этот момент. Это не конец. Это — всего лишь начало аукциона. А ваша связь… — его взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул между нами, — станет главным лотом. Живым, редким, бесценным. До встречи… на той стороне. На Земле.

Прежде чем Станис, опомнившись, успел что-то сделать, хоть крикнуть, «Рекрутёр» произнёс одно короткое, гортанное, нечеловеческое слово на языке, от которого сразу, физически заныли виски и задёргалось в глазах. Его тело начало светиться изнутри. Не ярко, не ослепительно. Тупым, болезненным, зелёным сиянием, будто под его идеальной кожей и дорогим костюмом включили мощный рентген, выявляющий не скелет, а какую-то иную, чужеродную структуру.

— Нет! Стой! — заорал Станис, бросаясь вперёд, протягивая руку, чтобы заткнуть ему рот, зажать челюсть.

Но было поздно.

«Рекрутёр» взорвался. Не огнём, не вспышкой света, не волной плазмы. Волной чистой, плотно упакованной, структурированной информации. Она ударила в нас, не причиняя физической боли, не оставляя ожогов. Она просто ворвалась в сознание, в самые его глубины, снося все барьеры, как цунами хлипкие заборы.

Картины. Тысячи лиц, мелькающих, как в ускоренной съёмке. Цифры — номера счетов, суммы, даты. Схемы — трубопроводов, электрических сетей, архитектурных планов. Обрывки разговоров, обрывки документов. Штамп «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО. ПРОЕКТ 'ФЕНИКС». Фотография отца за рулём своей машины за день до смерти — он улыбается, не зная, что видит его объектив. Фотография моей матери, выходящей из банка с пустым, усталым лицом. Всё это, хаотичное, перепутанное и оттого чудовищное, обрушилось в голову лавиной, забило собой все мысли, всё чувства, всё «я».

Я вскрикнула, схватившись за виски, ощущая, как череп вот-вот расколется от перегруза. Георгий рядом сдавленно, страшно застонал, его тело выгнулось в дугу. Станис и его люди отшатнулись, зарывались лицами в локти, падали на колени.

И так же внезапно, как пришла, волна схлынула. Оставив после себя не тишину, а оглушительный, звенящий гул в ушах и полную, тошнотворную пустоту за глазами.

Я медленно разжала пальцы, опустила руки. Перед глазами всё плыло, мелькали остаточные образы — лица, цифры. Я видела их даже с открытыми глазами, накладывающимися на реальность.

На пирсе, где сидел всего секунду назад «Рекрутёр», не осталось ровным счётом ничего. Ни клочка ткани, ни капли крови, ни горстки пепла. Чисто, как после уборки. Только его трость лежала на мокрых досках, и чёрная орхидея на набалдашнике медленно, прямо на глазах, чернела ещё больше, сморщивалась и рассыпалась в чёрный порошок, который тут же смыла лужица.

В голове гудело, как в улье. Я не могла сфокусироваться на мысли, она ускользала, расплывалась. Георгий лежал рядом без движения, глаза закрыты, дыхание такое поверхностное и редкое, что я на мгновение испугалась, не дышит ли он вообще. Его рука, которую я до сих пор сжимала, была холодной и безвольной.

Станис, поблёкший, с трясущимися руками, подбежал к нам, спотыкаясь. Его лицо было белым не от торжества, а от того самого, леденящего душу ужаса, который проникает глубже любого страха.

— Что… что это, чёрт побери, было? — выдавил он, глядя на пустое место. — Что он в нас… вбросил?

Я не смогла ответить. Просто покачала головой, чувствуя, как по щекам, совсем некстати, текут горячие, бессильные слёзы. Я прижала к себе безвольное тело Георгия, пытаясь согреть его своим теплом, своим дыханием. Через нашу связь, теперь тихую и тёмную, я чувствовала — он не умирал. Его жизнь теплилась где-то глубоко. Но сознание… сознание ушло. Свернулось, спряталось в самую глубь, спасаясь от чудовищного перегруза, от того кошмара, что нам всучили в качестве «трофея».

Хранители Станиса, сами еле держась на ногах, сформировали из сгущённого света нечто вроде носилок. Осторожно подняли Георгия. Я встала, пошатнулась, но удержалась, схватившись за остаток перил. Пошла рядом, не отпуская его холодную, безжизненную руку. В голове продолжался хаос — обрывки данных, лица незнакомцев, чувство чужого, всепоглощающего, враждебного величия.

Мы победили. Казалось бы. Уничтожили врага. Выстояли. Но глядя на бледное, потерянное лицо Станиса, на беспомощное тело Георгия, на собственную дрожь от переполняющей, чужой информации, я понимала с железной, неопровержимой ясностью — это не была победа.

Это было начало. Начало чего-то большего. Непостижимого. И страшного.

А наш главный трофей этой ночи — кошмар в собственных головах, рана в душе и раненый, почти разбитый партнёр, чью жизнь, волю и разум теперь предстояло вернуть.

Ценой всего.