Глава 19 · ТЕНЬ НОТАРИУСА

Имя жгло. Александр Львович Веретенов. Частный нотариус. Человек, который скреплял печатью смерть моего отца и наш с Георгием брак-ловушку. Оно висело в воздухе лазарета, невидимой, ядовитой грозовой тучей, даже после того, как Станис, побледнев, ушёл, захватив с собой роковую распечатку.

Георгий лежал, уставившись в потолок. Его лицо было маской из белого мрамора, только в висках пульсировала жилка. Он не говорил уже десять минут. Просто смотрел в одну точку, будто заново прокручивал в голове каждый контакт с «Рекрутёром», примеряя на это лицо, на эту профессию.

Я сидела рядом, обхватив себя руками. Дрожь шла изнутри, мелкая, неконтролируемая. Это был не холод. Это была ярость, смешанная с леденящим омерзением. Враг был не где-то там, в тенях Межмирья. Он был здесь. В нашем прошлом. Трогал наши документы, улыбался нам своей профессиональной улыбкой, зная, что ведёт нас к гибели.

— Матьис идёт, — наконец прошептал Георгий, не поворачивая головы.

Старик вошёл без стука. Он пах травами и старой бумагой, но сегодня под этой привычной аурой чувствовалось напряжение, как у туго натянутой струны. Он принёс не чай, а толстую папку, потрёпанную по краям.

— Евгения Семёновна, она же… «Пчела» из вашего сообщения, — начал он, садясь на табурет, — подтвердила. Канал связи с Землёй крайне нестабилен, но она смогла передать ключевое. Личность совпадает. Александр Веретенов — частный нотариус, умер от инсульта полгода назад. По земным меркам. Официально.

— Значит, он «умер», чтобы свободно действовать здесь, в Межмирье, как «Рекрутёр», — хрипло сказал Георгий. — Или наоборот. Чёрт, какая разница. Он везде. И везде у него есть легальное прикрытие.

Матьис открыл папку. Внутри были не бумаги, а кристаллические пластины, мерцающие тусклым внутренним светом.

— Это не всё. Пока вы… отдыхали, я сопоставил данные из информационного вируса с архивами Школы. Вы оба были не случайными жертвами. Вы были целями. — Он положил первую пластину на одеяло. В воздухе над ней всплыло изображение — схема, похожая на генеалогическое древо. В центре — фамилия «Живцовы». От неё ответвлялись линии к благотворительным фондам, к конкурсам, к медицинским обследованиям после авиакатастрофы. — Ксения, за вами наблюдали с детства. Фиксировали проявления «нестандартных» способностей — интуиции, эмпатии, позже — пирокинеза в зачаточной форме. Вас готовили как потенциальный ресурс.

Меня затрясло сильнее. Я знала это, догадывалась, но видеть это схематично, как отчёт о выращивании скота…

Вторая пластина. Надпись «Соколов Г. Д.». Линии вели к его бизнесу, к сделкам с компаниями-прокладками, к внезапному интересу к нему со стороны «потенциальных партнёров» за год до смерти. К странному, навязчивому предложению о брачном контракте именно с дочерью Аркадия Живцова.

— Тебя подводили ко мне, — прошептала я, глядя на схему. — Не случайно. Это была… поставка. Живого инструмента тебе в руки.

Георгий закрыл глаза. Его челюсти свело так, что стало слышно, как скрипят зубы.

— И мой контракт, и завещание твоего отца… он их заверял. Он знал все лазейки, все условия. Он… прописал свою победу в юридических формулировках. — Он резко открыл глаза, в них бушевала чёрная буря. — Мы были не пешками. Мы были прописанными в документах активами. Со сроком годности.

Матьис вздохнул, звук был похож на шелест осенних листьев.

— Самый страшный враг — не тот, кто сильнее. Тот, кто знает твоё прошлое лучше тебя и использовал его, как лекало. Вы не просто сражаетесь с ним. Вы сражаетесь с версией самих себя, которую он создал. С куклами, в которых вас пытались превратить. Завтра… вам нужно будет посмотреть на этих кукол в лицо. В «зеркалах». И решить, кто вы на самом деле.

Он замолчал, давя на нас тяжестью этого вывода. В его старческих глазах не было утешения. Только констатация. Как врач, сообщающий о неизлечимой болезни. От этой отстранённости стало ещё холоднее.

Он ушёл, оставив нас в тишине, наполненной гулом откровений. Георгий медленно повернул голову ко мне.

— Куклы, — повторил он шёпотом. — Он думает, что мы куклы. Со струнами вместо нервов.

Я протянула руку, нашла его холодные пальцы, сжала их.

— Тогда завтра, — сказала я, и голос мой налился странной, холодной силой, — посмотрим этим струнам в глаза. И решим, резать их или… научиться на них играть свою мелодию.

Стук в дверь прозвучал, когда в окне лазарета уже плавали призрачные огни ночных шаров. Я не спала. Георгий тоже — чувствовала его напряжённое бодрствование через связь, тонкую, как паутинка.

— Войдите, — сказала я.

Вошел не Матьис. Вошел Игнат Сергеевич, учитель истории. Он был без своего привычного взъерошенного вида. Выглядел сосредоточенным, даже суровым. В руках — небольшой стальной ящичек.

— Простите за час, — произнёс он тихо, закрывая за собой дверь. — Но то, что я должен сказать, не терпит свидетелей и дневного света.

Георгий приподнялся на локте, его глаза сузились.

— Ещё одна порция «тяжёлого знания»?

— Хуже, — учитель сел на стул у кровати. Поставил ящичек на колени. — Знание о самом себе. А точнее — о том, что вы считаете собой. Вы изучали «Проект Феникс». Вы знаете, что они экспериментировали с парами. Но зачем?

— Чтобы создать оружие, — быстро сказала я. — Идеальных солдат. Связанных, управляемых.

— Не только. Любое оружие должно иметь цель. Триггер. «Главную задачу». — Игнат Сергеевич открыл ящичек. Внутри на чёрном бархате лежали два тонких, похожих на осколки стекла, кристалла. Они мерцали тусклым, болезненным сиянием. — Древняя, запретная техника. Можно… впечатать в формирующуюся душу, в психику, некую сверхзадачу. Неосознаваемый императив. Который будет определять все ваши поступки, всё стремление, всю жизнь. И когда две таких души, с взаимодополняющими задачами, встречаются… возникает связь. Не естественная. Запрограммированная. Как два шестерёнки, подогнанные друг к другу ещё на заводе.

Воздух в комнате стал густым, как сироп. Я не дышала.

— Что… что вы хотите сказать? — прошептал Георгий. Его голос звучал чуждо, беззвучно.

— Я говорю, что ваше желание отомстить за отца, Ксения, — может быть не вашим. Что твоя готовность принести себя в жертву ради спасения, Георгий, — может быть не твоим выбором. Это могло быть в вас… вложено. Как фундаментальная программа. Чтобы вы встретились. Чтобы вы связались. Чтобы вы, движимые этими неукротимыми импульсами, стали идеальным инструментом в чьих-то руках. Может быть, даже в руках Грошева. — Он посмотрел на нас по очереди, и в его глазах была не злоба, а бесконечная жалость. — Ваша связь. Ваши чувства. Ваша ярость. Всё, что вы считаете собой… может оказаться искусственным «крючком», на котором вас держат.

Я резко вдохнула, как будто меня окунули в ледяную воду. Георгий дернулся, его пальцы вцепились в край матраса, костяшки побелели.

— Не может быть, — выдавил он, голос сорвался на хрип. — Это бред.

Учитель лишь покачал головой, его взгляд был безжалостно спокоен.

— Завтра в зеркалах увидите. Проверите.

Он вышел. Мы остались в гробовой тишине, и каждый боялся посмотреть на другого. Что, если это правда?

Тишина была оглушительной. Внутри у меня что-то грохнулось, рухнуло, разбилось вдребезги. Весь мир перевернулся. Моя боль, моя месть… не мои? Наше сближение, наше доверие… спроектировано? Я посмотрела на Георгий. Его лицо стало пепельным. В его глазах плавала та же леденящая пустота, что и в моей душе. Он думал то же самое.

— Нет, — выдавил он. — Это… не может быть правдой.

— Завтра в «зеркалах» вы это увидите, — тихо сказал Игнат Сергеевич. — Они покажут не ваши страхи. Они покажут ваши истинные, фундаментальные задачи. Те, что двигают вами изнутри. Если это «месть» и «жертва»… вы будете знать. А там… решайте сами, что с этим делать. Быть марионеткой, знающей о своих нитях, — это тоже своего рода свобода. Или…

Он не договорил. Закрыл ящичек, встал.

— Или можно попытаться эти нити порвать. И посмотреть, что останется. Способны ли вы тогда вообще на что-то. Способны ли вы… друг на друга.

Он ушёл. Мы остались одни в комнате, наполненной кошмарной, невыносимой тишиной. Мы не смотрели друг на друга. Мы боялись. Боялись увидеть в глазах другого подтверждение этой чудовищной правды. Что мы — не люди. Биороботы. И всё между нами — заводская настройка.

Дорога к «зеркалам» казалась путём на эшафот. Ноги были ватными, в висках стучало. Матьис шёл впереди, молча. Георгий — рядом, но мы не касались, не смотрели друг на друга. Стена, выросшая между нами после ночного визита, была толще каменных стен коридора.

Комната. Круглая. Семь застывших ртутных поверхностей. Тишина, всасывающая душу.

— Вместе, — сказал Матьис, не глядя на нас. — Или не войдёте вовсе. Выбор.

Мы взялись за руки. Его ладонь была ледяной и мокрой. Как моя. Мы шагнули вперёд. Поверхность зеркала поглотила нас беззвучно.

Белое пространство. Пустота. И затем… они проступили.

Не образы. Не чувства. Слова. Огромные, пылающие, выжженные в самом белизны пространства. Они висели перед каждым из нас, как божественные скрижали, как приговор.

Передо мной: «ОТОМСТИ ЗА ОТЦА. УНИЧТОЖЬ ВИНОВНЫХ. ЦЕНОЙ ВСЕГО».

Слова жгли сетчатку. Они входили в сознание не как мысль, а как железобетонная аксиома, как закон мироздания. Я чувствовала, как эта команда пронизывает меня насквозь, как стальной прут, вокруг которого наросли плоть, память, личность. Вся моя ярость, всё стремление найти убийц, все мои действия после смерти отца — всё это было лишь исполнением этой одной, чужой, вшитой команды. Я была не человеком. Я была ракетой с одной-единственной целью.

Я закричала. Беззвучно. И обернулась к Георгию.

Перед ним висело: «СПАСИ ЕЁ. ПРИНЕСИ СЕБЯ В ЖЕРТВУ. ЦЕНОЙ ВСЕГО».

Он стоял, вглядываясь в эти слова, и его лицо было пустым, как у трупа. Я видела, как в его глазах гаснет последняя искра. Вся его одержимость моей безопасностью, его рывок под копьё на пирсе, его готовность умереть — не благородство. Не любовь. Исполнение программы. Он был не защитником. Он был расходным материалом, запрограммированным на самоуничтожение ради коррекции траектории другой ракеты — меня.

Мы стояли, сражённые, разоблачённые, уничтоженные. Нас не существовало. Были только две функции. Две шестерёнки. Месть и Жертва.

Боль была не эмоциональной. Она была экзистенциальной. Чувство, что тебя стёрли. Что ты — призрак, дублирующий движения, заданные чужим алгоритмом.

И тут, из самой глубины этого леденящего шока, поднялось что-то. Сначала у меня. Маленькая, тлеющая искорка. Ярость. Но не та, запрограммированная, обезличенная «месть». Личная, дикая, животная ярость. «НЕТ. ЭТО — МОЁ. МОЯ БОЛЬ. МОЯ ПОТЕРЯ. МОЯ ЗЛОСТЬ. НЕ ТВОЯ, НЕ ИХ, МОЯ!»

Я не просто увидела эти слова-приказы. Я оттолкнула их. Мысленно, всем существом. Они дрогнули.

И в тот же миг почувствовала ответный толчок от Георгия. Волну такого же слепого, отрицающего всего гнева. «Я ВЫБИРАЮ, КОМУ И КОГДА ЖЕРТВОВАТЬ! ЭТО МОЙ ВЫБОР! НЕ ИХ!»

Наши взгляды встретились в белом небытии. И в них не было уже шока и пустоты. Была та самая, знакомая, колючая, живая ярость. Наша собственная. Не спроектированная.

Мы не сговорились. Просто одновременно шагнули вперёд — не к своим зеркалам, а навстречу друг другу. Схватились за руки, уже не холодные, а обжигающие от гнева. И вместе, одним немыслимым усилием двух отвергающих свою судьбу душ, крикнули в белое пространство:

«МЫ — НЕ ВАШИ ПРОГРАММЫ! МЫ — НЕ ВАШИ КУКЛЫ! МЫ ВЫБИРАЕМ САМИ!»

Пространство треснуло. Словно огромное зеркало. Пылающие слова «месть» и «жертва» разлетелись на миллионы осколков, которые испарились, не долетев до нас.

Мы стояли, тяжело дыша, держась за руки так крепко, что кости хрустели. Белое пространство медленно таяло, возвращая нас в круг зеркал. Но зеркала теперь были пусты. В них не отражалось ничего. Только наше собственное, бледное, разгневанное, но наше отражение.

Мы вышли. Матьис ждал. Он посмотрел на наши лица — не раздавленные, а ожесточённые. На наши сплетённые руки. Кивнул, и в его глазах мелькнуло нечто вроде гордости.

— Ну? — только и спросил он.

— Мы не программы, — хрипло сказала я. — Мы — люди. Которых пытались сломать. Не вышло.

Георгий молчал. Но его рука в моей сжалась ещё сильнее. Ответ был ясен.

Мы не пошли на крышу. Мы пришли в тренировочный зал. Он был пуст, темён, пах озоном и потом. Мы стояли в центре, под холодным светом одного шара, и смотрели друг на друга. Стена рухнула. Осталась только правда. Голая, уродливая, страшная и… освобождающая.

— Итак, — сказал Георгий. Его голос был низким, ровным, без тени старой иронии. — Официально: нас спроектировали. Впаяли в головы цели. Столкнули лбами, как двух бойцовых псов. Один — чтобы жечь. Другой — чтобы тушить, сгорая самому.

— Официально, — кивнула я. Горло пересохло, но голос не дрогнул. — Наши жизни — лабораторный журнал. Наши чувства — побочный эффект эксперимента.

Он сделал шаг ко мне.

— Вопрос: что теперь? Принять эту роль? Стать идеальным оружием мести и жертвы и бежать на Землю рвать глотку Грошеву? Исполнить, наконец, их замысел до конца?

— Это было бы смешно, — я улыбнулась. Улыбка получилась оскалом. — Слишком предсказуемо. Как раз то, чего он ждёт.

— Значит, отказываемся? От мести? От борьбы? — В его глазах вспыхнул знакомый холодный огонь. Не программы. Его собственный.

— Нет, — я покачала головой. — Мы не отказываемся. Мы переопределяем. Они дали нам задачи. Хорошо. Мы их принимаем. Но на своих условиях. — Я сделала шаг навстречу. Теперь между нами не было и полуметра. — Задача «месть»? Отлично. Но мстить мы будем не за отца. За нас. За украденные жизни. За то, что с нами посмели так поступить. Объект мести — не Грошев. Система «Феникс». Идея, что так можно.

— Задача «жертва»? — подхватил он, и уголок его рта дрогнул. — Прекрасно. Но жертвовать я буду не собой. Я буду жертвовать их планами. Их ресурсами. Их будущим. Ради нашего будущего.

Мы замолчали. Воздух между нами трещал от напряжения, но это было творческое напряжение. Как перед вспышкой новой звезды.

— Значит, новый план, — сказала я. — Мы идём к ректору. Заключаем договор. Но не как жертвы или орудия. Как спецгруппа по ликвидации проекта «Феникс». Со своими целями. На своих условиях.

Я обвела взглядом пустой зал — голые стены, холодный свет, запах пота и озона. Место, где нас ломали и собирали заново. Теперь оно казалось не тюрьмой, а полигоном. Испытательным стендом для нашего нового, самодельного оружия — совместной воли.

— Их правила кончились, — тихо сказал Георгий, следя за моим взглядом. — С этого момента пишем свои. Берём у них всё: знания, технику возвращения, доступ, — продолжил Георгий. — А потом возвращаемся на Землю. И начинаем не охоту на человека. Демонтаж системы. Снизу доверху.

— А когда система рухнет… — я посмотрела ему прямо в глаза, — … пишем свою, новую задачу. С нуля. Для нас двоих. Без всяких «местей» и «жертв».

— Какая? — спросил он тихо.

— Не знаю, — честно ответила я. — Но первое слово в ней будет… «Жить». По-настоящему. А второе… «вместе».

Он не ответил. Просто протянул руку. Не для пожатия. Ладонь вверх. Я положила свою поверх. Никакой вспышки силы, никакого отпечатка. Просто касание. Двух людей. Свободных выбирать.

— Партнёры? — уточнил он.

— Партнёры, — подтвердила я. — До конца. Какого бы конца мы ни выбрали.

Мы стояли так в пустом зале, и впервые за долгое время будущее не казалось тюрьмой или ловушкой. Оно казалось чистым листом. Страшным? Невероятно. Но нашим. И мы были готовы его заполнить. Начиная с завтрашнего визита в Зал Совета.

Мы вышли из зала. Тяжёлая дверь закрылась за спиной с окончательным глухим щелчком, отсекая тот мир, где мы были пешками. В коридоре повисла звенящая тишина, нарушаемая только нашим ровным дыханием. Мы не смотрели друг на друга. Просто шли. Шаг в ногу. Впереди была битва, но впервые — наша собственная.