Глава 8 · ТЕНИ ВОСПОМИНАНИЙ

Дыхание всё ещё сбивалось после вчерашней «уточки» и чашки. В ушах стоял гул — не от шума, а от того, как напряглась наша связь после того материального вопля. Она теперь напоминала натянутую струну, и по ней то и дело пробегали вибрации не моих мыслей. Я снова проснулась от чужого сна — неясного, серого, полного чувства тяжёлой, холодной ответственности.

— Вставай, — мысленный толчок из-за стены был чётким, без эмоций. — Через пятнадцать минут в зале. Не опаздывай.

Я пнула одеяло. Он всегда знал, когда я просыпаюсь. Это начинало бесить.

Тренировочный зал пах теперь не только гарью, но и озоном, едкой пылью после вчерашних материализаций. Матьис стоял в центре, скрестив руки. Рядом — Станис с каким-то прибором в руках, похожим на кристалл в медной оправе. Гера уже был там. Без плаща, в простом сером, он казался выше и… голым. Уязвимым. Он не смотрел на меня.

— Сегодня усложняем задачу, — начал Матьис без предисловий. — Вы доказали, что можете создать что-то вместе, даже не осознавая общего образа. Теперь нужно это контролировать. Задание: материализовать предмет. Не сообщая друг другу мысленно, что это. Чистая синхронизация на уровне… интуиции. Глубинных слоёв памяти.

У меня ёкнуло в желудке. Глубинные слои — это всё, что я пыталась забыть.

— Что, просто взять и подумать о чём-то своём? — спросила я, подходя.

— Да. Сконцентрируйтесь. Представьте предмет, который для вас важен. Не абстрактный. Личный. И удерживайте образ. Мы проверим, насколько ваше подсознание совпало.

Я закрыла глаза, отсекая каменные стены, напряжённое дыхание Геры, пристальный взгляд Матьиса. Что важно? Первое, что всплыло — заколка матери. Простая, из слоновой кости, с резным узором. Она носила её всегда, в дни хорошие и плохие. Я помнила, как свет играл на её гранях, когда она наклонялась, чтобы поправить мне платье. Тёплое чувство ностальгии, смешанное с вечной, острой болью утраты, подкатило к горлу.

Рядом, через связь, пробилось другое ощущение. Твёрдое, холодное, гладкое. Металл. И горечь. Не вкус, а именно чувство — тяжёлое, как свинец, чувство утраты, смешанное с яростью. Его воспоминание.

Воздух в центре зала завибрировал. Запахло пылью и… и старым деревом, ладаном. На полу, между нами, начало вырисовываться что-то. Форма пульсировала, борясь сама с собой. Проступили контуры заколки, но она была странной, утяжелённой. На её месте возник тёмный, почти чёрный камень в металлической оправе, врезавшийся в кость. Гибрид. Чудовищный и прекрасный одновременно.

Предмет завис в сантиметре от пола, дрожа. От него исходили волны. Волны тоски. Моей — по матери. Его — по чему-то утраченному. Они смешивались, создавая такой плотный кокон горя, что у меня навернулись слёзы. Я видела, как сжались кулаки у Геры.

— Энергетический выброс зашкаливает! — крикнул Станис, смотря на свой кристалл. Тот светился алым, тревожным светом. — Матьис!

Но Матьис не успел скомандовать. Предмет, нашу общую боль, вдруг резко дёрнуло. Он испустил слепящую вспышку не света, а чистого воспоминания.

Я не видела картинку. Я её почувствовала. Молодой Аркадий Живцов, мой отец. Он не смотрел на меня. Он смотрел куда-то в сторону и улыбался. Не деловой, не усталой улыбкой, которой я помнила его в последние годы. А широко, беззаботно, с морщинками у глаз. И в этом образе была такая щемящая нежность, что у меня перехватило дыхание.

Вспышка схлопнулась. Гибридная заколка с камнем упала на землю с тихим, печальным звоном и рассыпалась в пыль.

В зале повисла тишина, густая, как сироп. Я стояла, не в силах пошевелиться, с лицом мокрым от слёз, которых я даже не заметила. Гера дышал как загнанный зверь, его плечи ходили ходуном. Он резко развернулся, и в его глазах, мелькнувших на меня, бушевала не ярость. Стыд. Дикий, всепоглощающий стыд и боль.

— Довольно! — голос Матьиса прозвучал резко, отрезая. — Сеанс окончен. Станис, фиксируй данные. Вы оба — в свои комнаты. Немедленно.

Гера, не глядя ни на кого, засеменил к выходу, его движения были неестественно резкими, будто он убегал. Я хотела что-то крикнуть ему вдогонку, но слова застряли. Внутри всё переворачивалось. Я впервые увидела его не как врага, не как союзника по несчастью, а как человека. Человека, который носил в себе такую же глубокую, личную боль, как и я. И эта боль была связана с моим отцом. С его улыбкой.

Станис осторожно подошёл ко мне.

— Ксения… иди. Лучше одной.

Я кивнула, не в силах говорить, и побрела к двери. По спине ползли мурашки — не от страха. От странного, щемящего любопытства, смешанного с чем-то вроде жалости.

В коридоре было пусто. Я шла медленно, прислушиваясь к тишине в своей голове. Связь теперь была похожа на рану — открытую, болезненную, но тихую. Он заперся. Наглухо.

Войдя в свою комнату, я прислонилась к закрытой двери. Перед глазами всё ещё стоял образ отца. И лицо Геры в момент того стыда. Что это было за воспоминание? Почему оно вызвало в нём такую реакцию?

Ответа не было. Только тихий, настойчивый гул вопроса, который теперь будет преследовать меня так же неотступно, как и он сам.

Вчерашняя чашка, точная копия маминой любимой, до сих пор стояла у меня на тумбочке. Я дотронулась до ручки — холодный фарфор, идеально гладкий. Никакой энергетической вибрации. Просто предмет. Иллюзия, ставшая реальностью. От этой мысли мурашки побежали по спине. Мы смогли. Но что именно? Создать что-то из ничего или вырвать кусок из собственных душ? Во рту сохранился привкус той чайной горечи, хотя мы ничего не пили. Гера сквозь стену почувствовал мой трепет и тут же накрыл его грубой мысленной заслонкой, как одеялом. Не лезь.

Станис пришёл за мной после обеда. Выглядел он ещё более озабоченным, чем обычно.

— Пойдём, — сказал он без предисловий. — Тебе нужно кое-что увидеть. В архивах.

— Что такое? — спросила я, поднимаясь с кровати. Мышцы ныли, будто я пробежала марафон.

— Лучше один раз увидеть.

Он повёл меня вглубь здания Школы, туда, где я ещё не была. Коридоры становились уже, свет факелов — тусклее. Воздух пах старым пергаментом, пылью и чем-то металлическим. Наконец мы вошли в помещение, заставленное стеллажами с хрустальными шарами и свитками. Библиотека. Или архив.

— Здесь хранятся хроники о случаях, подобных вашему, — тихо сказал Станис, подводя меня к одному из столов. На нём лежал открытый фолиант с непонятными символами. — «Синдром Ромео-Джульетты». Крайне редкое и опасное явление.

Я села на стул, с треском откинувшийся подо мной.

— Ты сегодня похож на того самого кота из мультика, который съел что-то не то, — заметила я, пытаясь сбить тягостное напряжение. — Что случилось? Нас собираются разобрать на запчасти для учебных пособий?

Станис не улыбнулся. Он провёл пальцем по пыльной поверхности стола, оставив чистую полосу.

— Хотелось бы, чтобы всё было так просто, — пробормотал он. — Учебные пособия хотя бы молчат и не имеют могущественных покровителей.

Он украдкой посмотрел на дверь, будто ожидая, что её вот-вот распахнут. Взгляд его скользнул по хрустальным шарам на полках. В одном из них что-то мелькнуло — тень, похожая на летучую мышь. Или на разорванный плащ. Я инстинктивно отодвинулась.

— Послушай, Ксения, здесь нельзя говорить открыто. Стены… они не просто слушают. Они помнят.

Станис нервно провёл рукой по страницам.

— Это не просто связь, Ксения. Это кармический узел, завязанный так туго, что распутать его нельзя. Его можно только… перерезать. Или сжечь.

— Ты меня пугаешь, — сказала я, но голос прозвучал глухо. Я и так была напугана.

— Я пытаюсь подготовить. За вами наблюдают. Не только педагоги.

Я подняла на него глаза. Его зелёные глаза были тёмными, почти чёрными в полумраке архива.

— Кто?

— Есть в Школе… неофициальная группа. «Совет Теней». Не все огненезависимые согласны с политикой адаптации. Некоторые считают, что такие пары, как вы, — угроза не для Школы, а для естественного порядка самого Межмирья. Что вы нарушаете баланс.

В животе похолодело.

— И что они хотят?

Станис помедлил, потом тихо выдохнул:

— Изоляции. Или… ликвидации феномена. То есть вас.

В этот момент факел в дальнем углу архива погас. Не потух, а именно погас, будто его задули. Затем следующий. Тьма поползла к нам, быстрая и беззвучная. Я вскочила со стула.

— Станис?

— Не двигайся, — прошипел он, но в его голосе слышалась паника.

В темноте, уже в двух шагах от нас, я почувствовала чужое присутствие. Холодное, безразличное, как скала. И услышала шёпот. Он шёл не из ушей, а прямо в голову, скользкий и сиплый.

Слишком глубоко копаешь. Остановись.

Запахло гарью. Настоящей, едкой.

Свет вернулся так же внезапно, как и пропал. Факелы горели ровно. Станис стоял, бледный как смерть, его руки дрожали. На столе передо мной, на открытой странице фолианта, лежал обгоревший лепесток. Чёрный, хрупкий.

Я посмотрела на Станиса. Он избегал моего взгляда, делая вид, что изучает потолок.

— Это был он? Совет?

— Не знаю, — солгал он. — Но теперь ты понимаешь. Опасность не только в вашей неконтролируемой силе. Она — в вас самих. Для некоторых.

Он был напуган. Больше меня. Это осознание ударило сильнее, чем тот шёпот в темноте. Если наш хранитель боится, то мы и правда в глубокой яме.

Я взяла обгоревший лепесток. Он рассыпался у меня в пальцах в чёрную пыль. Страх внутри замерзал, превращаясь во что-то твёрдое и острое. В решимость.

Хорошо. Если за нами охотятся, значит, мы что-то знаем. Или можем узнать. Я посмотрела на дрожащие руки Станиса и кивнула.

— Поняла. Что дальше?

Он выдохнул, словно сбросил груз.

— Дальше… будьте осторожнее. И держитесь друг друга. Как ни парадоксально, сейчас вы — самая надёжная защита друг для друга.

Внезапно я не просто почувствовала его горечь — я увидела обрывок. Не картинку. Ощущение. Ладонь, сжимающая тот самый перстень с тёмным камнем. Кожа на костяшках белая от напряжения. И голос — женский, надтреснутый от слёз: «Жорж, это всё, что от него осталось. Бери. Не теряй». А потом — пустота в пальцах и яростное желание швырнуть эту вещь в стену, чтобы разбить вдребезги вместе с памятью.

Моё собственное воспоминание вскрикнуло в ответ: мамины пальцы, поправляющие ту самую заколку у виска, её смех, лёгкий, как звон хрусталя. Две потери. Две любви. Они сплелись в один узел в центре комнаты, и этот узел жгло изнутри.

Прогулку нам разрешили «для укрепления связи на нейтральной территории». Звучало как диагноз. Мы шли по аллее Школы, залитой странным, немигающим светом здешних «фонарей». Между нами — три шага молчания. Сзади, на почтительном расстоянии, плелись двое старшекурсников в плащах. Наблюдатели. Не дружелюбные.

Я пыталась поймать в своей голове эхо от утреннего воспоминания, но там была глухая стена. Гера заперся окончательно. Он шёл, ссутулившись, руки в карманах, взгляд прикован к земле.

— Весело, да? — не выдержала я тишины. — Нас водят на поводке, как опасных зверей. Думаешь, у этого «Совета Теней» есть устав? И председатель? Наверное, бывший налоговый инспектор. Помешанный на порядке и балансе.

Он ничего не ответил. Я продолжила, уже почти для себя:

— Воображаю их собрания. «Товарищи! На повестке дня — аномальная пара номер семь. Проявляет признаки самостоятельного мышления. Предлагаю изолировать до выяснения!» А все хором: «В изоляцию! В изоляцию!»

Я изобразила мрачный бас, и из горла Геры вырвалось нечто — короткое, сдавленное, но безошибочно узнаваемое. Он фыркнул. Рассмеялся. Это длилось долю секунды, но я услышала. Первый искренний, не окрашенный болью или злобой звук от него.

Я замерла, смотря на него. Он тоже застыл, будто пойманный на месте преступления. Капюшон слегка дрогнул.

В этот момент из-за поворота аллей вышла Кат. Та самая, что нападала на него тогда. С ней было двое новых приятелей — здоровых, с тупыми лицами. Увидев нас, она замедлила шаг. Её взгляд, тяжёлый и оценивающий, скользнул по мне, потом надолго задержался на Гере. В её глазах не было страха. Было холодное любопытство и… предвкушение? Она что-то знала. Или догадывалась.

Не сказав ни слова, она прошла мимо, растворившись в тени разлапистых деревьев. Её друзья бросили на нас последние взгляды и последовали за ней.

Тень от дерева, в которую она скрылась, казалась гуще и чернее, чем остальные. Она словно впитала её и не хотела отдавать. Я непроизвольно задержала дыхание. Гера стоял неподвижно, его спина была напряжённой струной. Через нашу связь, всё ещё хрупкую после ночного «ремонта», просочилась волна не ярости, а чего-то другого. Брезгливости? Нет. Острого, холодного опасения. Как будто он увидел не бывшую нападавшую, а грязный шприц, валяющийся на дороге. Он резко развернулся и пошёл прочь, но не по аллее, а прямо по газону, сминая подошвами сизую, неживую траву. Мне пришлось почти бежать, чтобы догнать.

— Эй! Куда? Нас же за нарушение маршрута… — начала я.

— Пусть штрафуют, — бросил он через плечо. — У них, наверное, бланки готовые.

В его голосе впервые прозвучала не злоба, а сарказм. Горький и усталый. Это было почти как нормально.

Лёгкость, возникшая на секунду, испарилась. Воздух снова стал тяжёлым.

— Старые друзья? — ядовито спросила я.

— Не друзья, — глухо ответил Гера. И это было первое, что он сказал мне вслух с утра. — Мусор. Который плывёт за кораблём, надеясь на объедки.

Он повернулся и пошёл дальше по аллее. Я последовала, чувствуя, как лёд между нами дал первую, маленькую трещину. Не от тепла. От общего понимания, что кроме наших внутренних демонов, вокруг полно и внешних. И некоторые из них уже показали зубы.

Меня разбудило не чувство, а его отсутствие. Тишина в голове, где обычно фоновым гулом висела связь, стала абсолютной, звенящей. Как будто отключили звук во вселенной. Я села на кровати, сердце колотясь. Он… исчез?

Дверь в мою комнату была закрыта, но у неё стояла теневая фигура. Высокая, без плаща. Гера. Он смотрел на меня сквозь темноту.

— Я не могу спать, — сказал он, и его голос был хриплым от усталости. — Воспоминания. Твои. Они… играют. Как киноплёнка в голове. Невозможно отключить.

Я встала, накинула на плечи халат. Страха не было. Было странное понимание.

— У меня то же самое. Только я вижу обрывки. Пожар в машине. Чей-то крик.

Он вздрогнул, как от удара.

— Я пришёл не для разговора, — резко сказал он. — Я пришёл… поставить барьер. Хотя бы на одно. Закрыть петлю.

Он поднял руку, и в воздухе между нами задрожала слабая, серебристая нить — видимое проявление нашей связи. Он мысленно, пальцами, которых не двигал, начал завязывать на ней узелок. Я почувствовала, как из потока воспоминаний выдёргивается одно — яркое, смешное. Я, лет семи, в ванной, пытающаяся помыть резиновую уточку с мылом и горько плачущая, потому что с неё слезает краска.

— Этого достаточно? — спросила я, и голос дрогнул.

— Нет, — ответил он. — Твоя очередь.

Я не умела так. Но инстинктивно протянула руку к этой же нити, нащупала другой участок — тёмный, липкий от боли. Пожар. Страх. Чувство вины. Я не попыталась его развязать или понять. Я просто… прикрыла его. Накрыла своим собственным ощущением — прохладной воды, тишины, безопасной темноты под одеялом в детстве. Грубо, неумело, как ребёнок, заклеивающий рану пластырем.

Процесс был мучительным. Мы общались не словами, а сгустками чувств, и это било по нервам, как током. В конце мы оба стояли, дрожа, на лбу выступил пот.

Но петля, та самая, что прокручивала уточку, затихла. И острый угол его боли притупился, стал терпимым.

Без слов мы опустились на пол, спиной к стене, спиной друг к другу. Между нами был сантиметр, но мы не касались. Просто сидели в темноте, пока волна взаимной, переваренной боли не отступала. Физическая близость без агрессии. Без желания. Просто два солдата в окопе, делящие одну сигарету молчания.

Пол подо мной был холодным, и этот холод медленно просачивался сквозь тонкую ткань халата. Но со стороны его спины шло слабое, едва уловимое тепло. Не физическое — энергетическое. Тихий, ровный гул, похожий на шум далёкого трансформатора. Это было невыносимо интимно — чувствовать чужой жизненный ритм так близко, не видя лица.

Я вдруг с нелепой отчетливостью вспомнила, как в детстве, во время грозы, забиралась в родительскую кровать и прислушивалась к их размеренному дыханию. Это означало безопасность. Сейчас безопасности не было. Но было перемирие. И в этом тёмном, тихом углу, с холодным полом под попой и тёплой спиной не-врага за спиной, я впервые за всё время в этом междумирье почувствовала не панику, а усталость. Такую всепоглощающую, что веки сами начали слипаться. И я почувствовала, как его ритм тоже чуть замедлился, подстраиваясь. Не специально. Просто так вышло.

Так мы и просидели до самого рассвета. Когда в окно пробились первые лучи странного междверного света, я почувствовала, как он поднимается.

— Спасибо, — сказал он шёпотом уже из своей комнаты, дверь между которыми так и осталась закрытой.

— Не за что, — так же тихо ответила я пустоте.

Это не было доверием. Это было перемирие. И для начала — более чем достаточно.