Эпилог

Полтора года спустя. Зоя.

— Тая, прекрати реветь! Антон сказал, что не любит тебя?

— Мишке… уже два месяца!.. Два…! А он ни разу, — фраза прерывалась всхлипами и сморканием в кусочек моего бинта, который пришлось дать за неимением носового платка. — Если по-началу хотя бы в комнате с нами спал, то тепе-ерь вообще уходит куда-то на ночь! Зоя у него кто-то есть! Он уйдет! Как я буду жить? Как мы будем жить с Мишкой?

— Может, нужно просто с Антоном поговорить? Иначе — изводишь себя, мучаешься, молоко перегорит, чем будешь ребенка кормить?

— Хорошо те-ебе! Твой Ярослав пылинки с тебя сдувает! Он та-ак на тебя смотрит — наверное, ночью спит с тобой, а не где-нибудь…

Я не верила совершенно в то, чего боится Таисия. Я была уверена, что Антон любит ее, что любит малыша. Всю беременность он глаз с нее не спускал — так радовался! И потом, во время родов так неподдельно, так искренне трясся за дверью моей новой операционной, что в чувствах его я была уверена. Хотя… кто его знает? Все люди разные, а Антон — человек особенный, бабы вокруг него вьются, харизма через край… А вдруг?

— Вы точно не ссорились?

— Не-е-ет. Зоечка, я так его люблю. Так люблю… я не знаю, как я жить буду… Что мне делать?

Что я могла посоветовать? Я и сама в этих делать не сильно-то смыслила. Но вдруг в голову пришла интересная идея.

— Слушай, а что если сегодня ты Мишутку принесёшь ко мне? Покормишь на ночь и принесешь? Я покачаю, если проснется. Ну, если уж совсем успокоить не смогу, принесу к тебе. А ты Антона соблазнишь.

Тая задумалась. Слезы высохли и глаза радостно заблестели.

— А Ярослав? Вдруг из-за Мишки ругаться будет?

— Ты что? Славочка очень любит детей. Вон Сашку с Пашкой словно родных воспитывает.

Саша поправился. Теперь только широкий шрам на животе напоминает о том ранении. Пашку Слепой хотел оставить у себя в качестве медбрата, да он неожиданно для всех в момент разговора об этом, кинулся ко мне на шею и со слезами умолял не бросать его. Да мне и самой было жаль расставаться с мальчишкой — привыкла к нему. Слава согласился забрать к нам. Сейчас они с Сашей жили в одной комнате, неподалеку от нас.

— Знаешь что, Зоечка, я так и сделаю. Если уж это не поможет, тогда…, - она снова громко всхлипнула и приложила к глазам платок.

— Иди, Мишу корми и пеленок захвати побольше. И бутылочку не забудь с водой. И тащи его сразу. Скоро уже вернуться должны — Слава говорил, что в восемь дома будут, я сама ребенка укачаю, а ты в душ сходи там, что-нибудь красивое из своих запасов надень.

Тая подхватилась и собралась было приводить в действие наш план. Но я остановила ее у двери.

— Стой. У меня тут бутылочка вина есть — Женька в прошлый раз привез. Я тебе отдам — сделаешь своему Антону романтический вечер!

Тая бутылку взяла. И уже открыв дверь, обернулась и спросила:

— Как думаешь, получится?

— Уверена. Иди и прекрати плакать!

***

Антон.

Эти два месяца были самыми трудными за время нашей совместной жизни с Таей. С одной стороны я был счастлив — любимая женщина родила мне сына! Но с другой… Я чувствовал, что она отдаляется от меня. Обижается на каждое слово, во всем ищет подвох.

А вот в последний приезд Слепого — две недели назад, ее будто подменили! Он привез детские вещи и игрушки для МОЕГО сына и они с МОЕЙ женой целый час беседовали в нашей комнате, закрыв дверь! А я, как разъяренный тигр, метался по заводскому двору и даже чуть не избил молодого бойца за то, что тот имел неосторожность невовремя оказаться у меня на пути. Хорошо хоть Давид удержал!

А тут ещё Давид подлил масла в огонь моей безумной ревности — успокаивая меня, рассказал о девчонке по имени Маша, дочке моего старого друга — Виктора Иванова, живущего с семьёй у нас. Оказалось, что Маша, в которую Давид был влюблён, и с которой хотел вместе жить, отказала ему, неожиданно уйдя в другую группировку с ее командиром. Полтора года прошло, а Давид до сих пор забыть не мог. Он рассуждал о коварстве женщин, об их изменчивой натуре… и я прикидывал это на себя. А когда, наконец, Тая вышла провожать этого козла, она цвела, как маков цвет! И потом радовалась и щебетала весь вечер. Влюбилась. В него. А я? Вечером ушел к Давиду.

Понимал, что нужно поговорить, но, блядь, боялся. Боялся услышать то, что подозревал, от нее. Как жить без них — без этого смешного карапуза в пеленках, а главное, без нее — моей красивой, единственной девочки, по которой скучал и тосковал, и, как привязанный, каждое утро спешил к ним, чтобы хотя бы одним глазком увидеть, как она пеленает, как кормит, ласково напевая, моего малыша.

Нет, невыносимо. Вот прямо сегодня, прямо сейчас нужно все решить. Приехав очень поздно с важной встречи, на которую мы ездили вместе с Яром, я, минуя столовую, заскочил на десять минут в душ — к ребенку нельзя в таком виде, чуть ли не бегом ринулся в свою комнату.

В помещении царил полумрак. Свеча на столе давала совсем мало света. Рядом с ней, тут же на столе, стояла бутылка вина — открытая и начатая и два бокала. Неужели пока меня не было снова Слепой приходил? Конечно, его мои бойцы за своего считают — пустят, не ставя ни меня, ни Яра в известность! Как к себе домой, сука…

Волна бешеной ярости заставила сжать кулаки и сцепить зубы. Убью его! И ее, спящую, свернувшись калачиком на нашей кровати, хотелось схватить за плечи и потрясти. Да сына разбудить побоялся. Так, стоп! А где Мишка? Ни кроватки, ни самого малыша здесь не было. Ринулся к ней, испугавшись. Положил руку на плечо и проговорил, стараясь сдержать свою ярость:

— Тая, куда ты дела Мишу?

Она вздрогнула и развернулась. Одеяло сползло с плеча и перед моими глазами предстала тонкая шелковая ночная рубашка с кружевами. Это для него такое? Да я его прямо сейчас найду и убью! Я, забыв про сына, отскочил от кровати и уже развернулся к двери, когда услышал:

— Снова уйдешь, да? К кому ходишь? С кем спишь? Я, значит, тут с ребенком одна сижу, а он по бабам таскается! Ты помнишь, что мне говорил? Что любишь. Что никогда… — ее голос неожиданно сорвался и Тая расплакалась, сев в постели и закрыв лицо руками.

Я ошарашенно стоял в центре комнаты и не мог понять, о чем она говорит.

— Какие ещё бабы? Что за глупость? Я у Давида ночую.

Она заплакала еще сильнее.

— Я до такой степени… до такой степени тебе противна, что лучше у Давида…. чем со мной?

— Не понял. Хотя, знаешь, да. Мне противно, что меня вот так, как мальчишку, можно обманывать.

— Это я тебя обманываю? Да чем же?

— Ты и Слепой. Он к тебе ездит. Он подарки возит. Ты ему радуешься. Ты с ним по полдня тут, закрывшись, сидишь! Ты любишь его!

Она больше не плакала. Открыв рот, сидела на самом краешке кровати. А я, неимоверно злой и готовый крушить и драться, смотрел на нее и сходил с ума от желания. Длинные волосы разметались по плечам, с одного голого плеча соскользнула тонкая бретелька. А глубокий вырез открывал груди почти до сосков!

— Антон? Это — неправда. Это все неправда. Я не думала, что это так выглядит. И я не люблю его…

— Вот зачем врать? Скажи уже прямо и я все пойму. Правда, не обещаю не трогать его, но тебе вреда не причиню, клянусь.

Она некоторое время молчала, заставляя меня нервно сжимать кулаки, а потом встала босыми ногами на пол и подбежала ко мне, обхватила за талию и уткнулась лицом в плечо.

— Тебя люблю. Никого никогда не любила так, как тебя. Слепой совсем по другой причине приходит — ему трудно без моей помощи. Он просит, чтобы хотя бы иногда, на важных встречах, когда он трудные речи произносит или с особо нужными людьми встречается, я присутствовала. Я ему, как женщина, не нужна. А он мне — тем более. Да как ты вообще мог такое подумать! У меня ребенок маленький! Твой сын!

Меня понемногу отпускало. Я верил и не верил. Но верить безумно хотел. Да и она прижималась так ласково, так крепко вцепилась в свитер, что помимо своей воли, всем телом тянулся к ней.

— Где Мишка?

Спросил, уже подхватывая на руки, уже вжимаясь лицом в волосы и вдыхая их родной запах.

— Он у Зои.

— Зачем?

— Чтобы тебя соблазнить.

— Что?

— Ну ты же не спишь с нами. Со мной. Вот.

— Так тебе же нельзя. Всего-то два месяца прошло, как Мишка родился.

Я сел на кровать и усадил ее на колени. И холодные руки тут же зарылись в волосы на затылке, гладили, перебирали, цепляли кожу острыми ноготками…

— И сколько по-твоему нужно ждать?

— Не знаю. Ну, может, полгода?

— Сколько? А может, до Мишкиного совершеннолетия?

— Так что… уже можно было? А я же… блядь, идиот! Я же к Давиду свалил, потому что боялся сорваться и начать к тебе приставать! Но, знаешь что, жены у меня никогда до тебя не было. И детей тоже! Откуда я должен такие вещи знать? А в молодости, когда телек там, газеты были, меня кроме армии ничего не интересовало.

— Антон, ты меня любишь?

— Тайка, я очень тебя люблю. И сына люблю. Я чуть с ума от ревности не сошёл! И знаешь что… раз уж ребенок у Яра сейчас… может, пока не будем его забирать?

Бретелька, не дававшая покоя, под моими пальцами легко соскользнула еще ниже, и чуть опустив тонкую гладкую ткань, я высвободил красивую, ставшую гораздо больше, чем раньше, грудь. Осторожно обвел пальцем вершинку и с радостью ощутил, как Тая втянула воздух через стиснутые зубы.

Боже мой, какой же я идиот! Это же не один из моих солдат, которые обязаны беспрекословно исполнять мои приказы, это — женщина, в которой я и люблю и всегда поощрял — наличие собственного мнения, ум, умение разговаривать и понимать людей! А тут… да я бы на ее месте себя никогда не простил!

— Тая, прости меня! Я такой дурак! Чуть сам все не испортил.

— Все решилось. Ты меня любишь. А больше мне ничего не нужно. И вообще, если тебе это неприятно, я не буду Слепому помогать, да я даже разговаривать с ним не буду больше!

Я думал, поглаживая ее гладкую спинку через ткань.

— Нет, милая моя, так не пойдёт. Что же получается, тебе из-за моей ревности, и с людьми разговаривать нельзя? Я постараюсь себя в руках держать.

Она рассмеялась и смех этот бальзамом лился в мое сердце.

— Только сегодня не держи себя в руках. И поцелуй меня уже. Я соскучилась.

Ну, если женщина просит. Да еще если ерзает так соблазнительно, задевая налившийся кровью член… Разве можно устоять?

***

ЯРОСЛАВ.

С Антоном творилось неладное. На вопросы отвечал односложно, ходил злой и хмурый. На переговорах вообще ничего не слышал, сидел, задумавшись и глядя в окно. А когда на обратном пути я задал вопрос в лоб, он ответил, что сам во всем разберется. Я еле успел заглушить мотор, как он выпрыгнул из машины и помчался в сторону того крыла завода, где жил вместе с Таей. А ведь нужно было проверить часовых, узнать у дежурного, как тут без нас целый день дела обстояли. Но Антон несся, как ужаленный, а я не рискнул его задерживать — все равно не в том он состоянии, чтобы что-то соображать сейчас.

Сам обошел все посты, поговорил с Димоном, остававшимся за старшего. По пути в нашу с Зоей комнату, заглянул к пацанам — оба спали, сбросив одеяла на пол. Укрыл, постоял несколько минут, прислушиваясь к их сопению, и с улыбкой пошел к Зое. Был уверен, что она ждет, что не спит. Но совсем не ожидал, что из нашей комнаты, из приоткрытой двери будет доноситься тихое пение. Зоя? На нее это непохоже! Но пела! Колыбельную?

Возле двери остановился, вслушиваясь в ее голос:

Сердце сжалось от жалости. И к ней, и к себе. Как-то несправедливо все устроено в этом мире — у Ивана с Линой трое малышей. Живут у нас пока. Хоть Иван и порывается уехать в свой дом в ту, заброшенную деревушку. Да здесь у нас и сытнее, и безопаснее, и доктор рядом. Малыши уже бегают по коридорам, их любят все у нас — присматривают, подкармливают. У Антона с Таей Мишка родился. Я видел, как Зоя хочет ребенка. Знал, что была бы она замечательной матерью. Но ничего не получалось. Слушал песню и даже не по себе стало — испугался за нее.

Осторожно приоткрыл дверь и увидел Зою, медленно идущую из угла в угол и покачивающую на руках крехтящий и извивающийся сверток. Нет, он пока не плакал, но был очень близок к этому. Мишка что ли? Другого ребенка такого же возраста у нас не было.

— Зоя?

Она резко обернулась — не слышала, наверное, что я подошел.

— Слава! Наконец-то! Раздевайся скорее, у меня руки уже отваливаются!

— Зоечка, а что Мишка здесь делает?

— Пытается уснуть. Слава, у Таи и Антона не ладится. Она думает, что он другую женщину себе нашел. Вот я и забрала ребенка к себе на ночь, чтобы они наедине смогли побыть. Ты против?

— Нет. Не против, — разделся, неуверенно протянул руки. Осторожно прижал к себе мальчишку, боясь уронить и в то же время опасаясь причинить боль. — Но у Антона никого нет. И он тоже сам не свой ходит — злой, психованный. Может и правда помирятся?

— Конечно помирятся. Все будет хорошо. Да и тебе потренироваться не помешает. А то держишь его, как сумку с… патронами.

— Потренироваться? — ухватился за это слово, посмотрел в ее глаза и понял, что сказала именно так неспроста. — Мне нужно тренироваться?

— Да, Славочка, ты скоро станешь папой.

Конец