Глава 21

Ни Лилии, ни Пашки дома не было. Садовник возился с изгородью, обстригая молодые побеги, выбивающиеся из общего строя. Анна Сергеевна как всегда хлопотала на кухне. Затеяла лепить вареники. Она намешивала тесто и что-то тихонечко напевала себе под нос.

— Давайте помогу? — заглянула я к ней, так и не найдя для себя более подходящего занятия.

— Не откажусь. В четыре руки мы мигом налепим, — вытерла она руки об передник. — Давай-ка пока косточки подоставай.

Поставила передо мной мисочку спелой вишни. Работа как раз для меня.

— БабАнь, а расскажите про Пашкину маму. Какой она была?

Анна Сергеевна глянула на меня через плечо:

— А тебе зачем, деточка? Павлушка сам расскажет, если надо. А то скажет потом, что языком много треплю.

— Да он рассказывал, — немного слукавила я. — Только так, всё мельком. Ну, знаете же сами, как мужики обычно это делают. Слишком сухо. Я с его отцом много общалась, хороший человек был. А с мамой — нет. Вот и хочется чуть больше знать. Я правда не выдам, что мы тут такие беседы вели! — умоляюще посмотрела на неё. — Правда, правда.

— Ну так а что рассказать-то? — БабАня перенесла тесто на стол, за которым сидела я и продолжила его наминать.

— Да просто… Ну, какой она была? Что за детство у Паши было?

— Да какая была? Обыкновенная. Упрямая только чересчур. Видать Пашка в этом в неё пошёл, — широко улыбнулась. — Я ж Наталью с детства знала. Соседка моя. Дверь в дверь мы жили, когда у них квартира ещё на «Южном» была. Сама махонькая, худенькая, как тростиночка. Ручки-ножки тоненькие, а глазищи — во! На тебя чем-то похожа, — на мгновение замолчала, заглянув мне в лицо. — Только газа у неё чёрные были, как у её бабки, а у тебя чайные. Но тоже красивые.

Анна Сергеевна погладила упругий комок теста и положила его в миску. Принялась помогать мне с вишней. Я сама-то слишком замедлилась, слушая её рассказ.

— А вообще девка боевая была. Пацанов всех гоняла во дворе. Да она и сама, как мальчишка была, пока Григорий с ней женихаться не стал. Она и его поначалу гоняла. Говорила старый слишком для неё. Пятнадцать-то годков разницы. А он всё ходил и ходил. Настырный попался, — БабАня растянула довольную улыбку и отправила в рот вишенку. — Вот и доходил. Замуж за него Наталья вышла и сына захотела родить. А нельзя ж ей родимой было!

— А почему нельзя? — аккуратно уточнила, боясь спросить чего-то лишнего.

— Так сердечница она. Ей врачи даже бегать запрещали, а уж рожать так тем более! Сказали, что помереть может. А она, вишь, упрямая! Гришке ничего не говорила про сердце-то. А когда уже с пузом стала без конца в обмороки падать, тогда и засуетились.

— И не страшно ей было? Это же какой риск!

— Так кто ж о страхе-то думает, когда дитя рожать приспичит! — засмеялась БабАня. — А уж Наташка так хотела для любимого-то мужа наследника! Ни о чём другом и не думала. А Гришка как узнал, ругался на неё. Весь подъезд слышал. Но потом ко мне пришёл и просил, чтобы присматривала за ней. А то мало ли что. Ну вот с тех пор я везде с ней и ходила, по хозяйству помогала.

— Удивительно, что без происшествий родить получилось, — облёгчённо вздохнула я, услышав про удачный исход беременности.

— А кто ж сказал, что без происшествий? Наталью тогда с того света доставали. Гришка в больнице дневал и ночевал, пока в себя не пришла. А я дома с Павлушкой — вместо мамки.

— Ужас…

— Вот после этого Григорий-то и запретил ей даже думать о детях. Хотя до этого, до того как про слабое сердце узнал, говорил, что дочку очень хочет. А куда ей дочку ещё, когда она с одним-то не справлялась? Пашка знаешь, какой крикливый был! У-у-у-у… Целый день на руках его носить надо было. И по ночам весь дом на ушах. Ну, слава Богу, перерос, тогда и полегче стало. И вот Наталья-то года три о детях больше не думала. А как Павлушку в сад отдали — опять за своё. Мол, дочку теперь надо, раз Гришенька её мечтал.

— Вот отчаянная!

— Ещё какая! Только они ругаться без конца начали. Наталья всё мне жаловалась, что муж уйдёт к другой, которая ему родить сможет. Напридумала себе чёрти чего! Вот Гришка за это и ругался на неё. Никак не мог втолковать, что только её любит и не даст рисковать за ради ещё одного дитя.

— Так может повод давал сомневаться? — намекнула я. — Паша как-то упомянул, что отец погулять любил.

— Да Бог с тобой! Гришка знаешь, как её любил! На руках носил, ножки целовал! Он же счастью своему не верил, когда она, молодая, за него пошла. Наталья-то вторая жена его. С первой он развёлся ещё до неё. И деток там не нажил. Вот Наталья и придумала, что из-за этого и ушёл от первой. А там уж кто знает, как оно было на самом деле, — немного помолчала. — А другие бабы сами за Гришкой всегда увивались. Он-то мужик ох и видный был! А когда деньжата ещё водится стали, то вообще отбоя не было. Но он всех лесом слал. Оно ж со стороны видно, когда мужик гуляет. Гришка не такой был.

— А как же Лиля? Он же при жене закрутил с ней.

— Лиля… Так то уж потом было. Да и знаешь, не моё конечно это дело, но чую нечисто там что-то. Как будто приворот она навела или ещё чего. Кто его разберёт… И уж точно он её не так любил, как свою Наталью. А по мне — так и совсем не любил! Они вон, даже в разных комнатах жили. А уж как на Наталью он смотрел… Там сразу видно, что любовь настоящая была!

— Так у них с тех ссор разлад и пошёл?

— Да не! Они тогда конечно ругались, но Наталья уж какими-то правдами и неправдами, но забеременела. Счастливая ходила. Григорий тоже вроде поначалу ругался, а потом успокоился. К лучшим врачам её определил. Как с писаной торбой с ней возился. И по животу было видать, что дочка получилась. Ох уж он радовался! И Наталья-то легче второй раз ходила. Говорила, значит, и рожать легко будет.

— Так у Паши и сестра есть?

— Так в том-то и дело, что нет. Не вышло у них дочку-то родить. На тот раз всё не так удачно сложилось. Деточку не спасли. А доктор потом Григорию и сообщил, что шансов и вовсе не было. Даже если бы и выжила, то сроку ей давали пару недель.

— Бедная Наталья… Я бы наверное сума сошла, если бы такое пережить пришлось… — в горле стоял ком, и вареники никак не хотели лепиться. Так и держала заготовленную лепёшечку в руках. А Анна Сергеевна ловко сворачивала аккуратные свёртки и выкладывала их на разделочную доску.

— Так и Наталья не железная оказалась. Рыдала без конца. Всё вещички для дочки купленные перебирала. Про Пашеньку совсем не думала, всё по дочке убивалась. А ему-то даже пяти годков не было. А мамка вся в печалях… Говорила всё: жить не хочу! Гришка её по докторам возил, потом на моря, чтоб немного в себя пришла. А мы с Пашенькой тут, дома. Я вместо мамки и папки ему в то время была.

— И её жалко, и ребёнка, и Пашу, — я уж и не рада была, что затеяла этот разговор.

— Да понятно, что всех жалко, — вздохнула Анна Сергеевна, ловко слепляя очередной вареник. — Но на то-то она и жизнь, деточка.

— Так, а потом что? Вылечили маму?

— Да вроде полегчало ей. Они как с морей приехали, Григорий сказал, что будут дом строить. Поручил Наталье за стройкой следить, чтоб она делом занята была. Так она хоть ожила маленько. Ездила, выбирала участок. Потом сама чего-то там рисовала. Глаза хоть гореть стали. А то ж совсем потухшие были.

— Ну да, наверное, это лучшее лекарство, чтоб о дурном не вспоминать.

— Вот и Григорий тоже так решил, когда это затевал. Так что этот дом — полностью дело рук Натальи. Она тут каждую деталь придумала. Всё-всё сама выбирала и планировала. Гришка только деньги отстёгивал.

— Чувствуется женская рука во всём, — улыбнулась я. — Мне дом сразу каким-то уютным показался. С душой, что ли.

— С душой, это ты верно подметила. Тут же ничего и не меняли. Как Наталья последний раз всё устроила, так всё и есть. Даже потом Григорий не разрешал ничего трогать, когда Лиля Олеговна здесь уже хозяйничала. Ох и злилась она из-за этого! — БабАня громко рассмеялась и забрала у меня последнюю лепёшечку, которую я так и продолжала вертеть в пальцах. — Помощница с тебя! Только лясы точить!

Щеки мгновенно загорелись румянцем. Наверное, за всё время я и слепила штуки три кривеньких вареника. Остальное время слушала, разинув рот. Анна Сергеевна опять завозилась у плиты, примеряясь в какой кастрюльке варить. Вернулась за стол с двумя чашками горячего чая.

— И так лет восемь спокойной жизни и было. А потом по второму кругу всё.

— Неужели опять ребёнка захотела? — отхлебнула я чай, вкусно пахнущий чабрецом. Почти как моя бабушка когда-то готовила.

— А то! Ей бы уж о внуках мечтать, а она опять песню завела. Григорий тогда много работал, целыми днями в своей конторе пропадал. Павлушка в школе. А она видимо дома скучала. Вот и мысли в голову лезли. А как муж с работы приедет — она ему про ребёночка. Совсем голову потеряла. Тут молодые-то с трудом рожают, а она туда же собралась! Но упёрлась и всё. Никого слушать не хотела.

— Так и что? Григорий Андреевич и на этот раз сдался?

— Да куда там! Нет, конечно! Сказал, что лучше разведётся с ней и подальше увезёт с глаз, лишь бы жива осталась. Так она и психанула тогда. «Давай тогда разводиться» говорит, раз не хочешь детей от меня. Так Гришка решил на лето к матери её отправить, чтоб в себя пришла.

— А-а-а… Так мне Паша про тот случай рассказывал. Правда, он говорил, что они из-за отцовских загулов ругались.

— Да что там Пашка знал-то! Он сам дитё ещё был. Это мать свои переживания вечно выдавала за правду, а он уши-то свои развешивал.

— Ну да, может, — пожала я плечами. — Действительно, со стороны ребёнка всё могло казаться совершенно иначе.

— Хотя знаешь… — Анна Сергеевна замолчала и качнула головой, словно выискивала где-то в памяти забытые эпизоды. — Это ж после того случая Пашка повзрослел в момент. Вот прямо — раз! — и вместо избалованного дитя — взрослый мужик. Резко так. И капризы закончились, и игрушки. И с матерью они по-другому разговаривать стали. На равных как будто. Хотя дитё же совсем — сопля зелёная, а словно понимать стал.

— После такого стресса кто угодно повзрослеет в момент.

— Это ж он тогда и решил, что не хочет как отец на фирме целыми днями. Говорил, что будет дома работать, чтоб мать всегда под присмотром. На отца ругался, что тот поздно приезжает и мать не бережёт. Ох и подзатыльников он тогда схлопотал!

— Ну, его тоже можно понять.

— Так кто ж спорит. Только не гоже яйцу курицу учить. А Пашка — весь в мать! Всегда лучше всех знает, как надо.

— Вот, БабАнь, не пойму я только одного. Вы говорили, что Григорий Андреевич очень жену любил. Готов даже был расстаться, лишь бы она жила. И не гулял по девкам… Так каким боком его к Лильке-то потянуло. Как так?

— Да если бы я знала, деточка, как оно так вышло! Он тогда за фирму серьёзно взялся. Деньжища такие пошли, что страшно даже подумать. Я чувствовала, что не к добру это. А он всё ездил по заграницам, с важными людьми разговаривал. Дома почти не бывал. Наталье всё обещал, что ещё лет пять и сыну фирму передаст, а сам, наконец, с ней дома будет. Так обещанками и кормил её, а она изводилась на тоску да ревность. А один раз в дом к нам заявилась девочка. Молоденькая совсем, перепуганная. И животик уже видать — месяцев пять-шесть, наверное…

— Это Лилька что ли?

— Она, родимая. Сказала, что с Натальей поговорить хочет. Гришка тогда на работе был. Дома я и Павлуша. Он сначала хотел с матерью остаться, видимо сердце почуяло что-то недоброе. Но потом всё-таки ушёл. Он же с девочкой тогда встречался. То ли Вероника, то ли Вика, уже и не помню. Но влюбился так, что даже жениться на ней думал, как восемнадцать стукнет. Так вот он к ней убежал, а дома остались я да Наталья. Она меня-то с кухни выпроводила, а сама закрылась с этой… И кричать-то ведь не кричали! Всё тихо-мирно. Потом Лилька ушла, а Наталья сидит, рыдает. Говорит, мол, поеду к нему на работу: хочу, чтоб в глаза всё сказал. И за руль! А у самой руки трясутся. Я её отговаривать — она ни в какую! Пашке звоню — он трубку не берёт. На свидании видать не до того. Я на улицу выскочила, думаю, где поблизости может, гуляют со своей девочкой. А Наталья так и укатила, — у Анны Сергеевны и у самой мелко задрожали руки. Пошарилась в кармашке передника, достав носовой платок. Только сейчас я заметила, как по морщинистой щеке медленно ползёт мокрая дорожка.

— А потом?

— А потом всё, деточка. Потом больше ничего и не было, — утёрла мокрые глаза. — Из милиции позвонили и сказали, что Наталья въехала в фуру. Это потом уже врачи выяснили, что ей плохо стало и она прямо за рулём сознание и потеряла. Гришка-то ей и так не разрешал за руль садиться. А она знаешь, как скорость любила! Говорила, что бегать ей не дают, так хоть так себя живой чувствует. Но с ней всегда кто-то рядом был, когда она так кататься выезжала. А в тот раз никого. — Анна Сергеевна подскочила с места и пошла выключать сработавший таймер, который разрезал тяжёлый воздух пронзительно-весёлой трелью.

— Ну вот, варенечки подоспели, — довольно сообщила она, выключая конфорку. — Что-то Пашеньки с работы нет. Его ждать будешь или сейчас тебе накладывать?

Есть совершенно не хотелось, поэтому я отказалась, решив, что действительно лучше подожду. Где-то глубоко внутри ворочалось неприятное понимание того что я лезу не в своё дело и в то же время — жгучее желание узнать чуть больше, чем мне положено. Но БабАня, казалось, моментально забыла про наш разговор и переключилась на уборку. Она тщательно намывала посуду и выставляла стройными рядами тарелочки, сортируя их по размеру и цвету. Теперь было понятно, почему посудомойка не пользовалась у неё спросом.

Я давно допила свой чай и теперь просто глазела в окно.

— БабАнь, так что же дальше было? — наконец не вытерпела я, понимая, что Анна Сергеевна не собирается продолжать рассказ.

— Так я всё рассказала, — удивлённо глянула на меня она. — Ты же про Наталью спрашивала? Ну вот, я до последнего всё и сказала. А что ещё, когда человека больше нет? Больше нечего…

— Ну что с Пашкой было? Как он всё пережил… Он после этого из дома ушёл?

— Ну да. Только не сразу конечно, — она пожала плечами. — Там с отцом у них до драк доходило. Пашка же его во всём винил. Говорил, что из-за его гулянок мать погибла. Они то ругались, то мирились. Уж сколько разговоров у них было! А потом, через пару недель после похорон, а может чуть больше, Гришка эту самую Лилю в дом и привёл. Вот тогда Павлуша и сбежал.

— А зачем же он это сделал? — я искренне сейчас не понимала поступок Григория Андреевича. — Он всегда казался мне очень рациональным и благоразумным. Но так вот… Как-то глупо и слишком жестоко по отношению к сыну.

— А кто я такая, чтоб спрашивать зачем он так? Привёл и привёл. Она уже без живота была. Что уж там случилось, даже знать не хочу. Видимо боженька наказал её за тот её визит к Наталье и ребёночка забрал. Только Гришка приказал заботиться о Лиле и выхаживать. Она ж после больницы была, бледная, как смерть. Еле ходила тут. Только на крылечко выползет, посидит на солнышке и обратно в постель. Григорий ей сразу отдельную комнату выделил. Сказал, что будет жить, пока не поправится. А она вишь как… Прижилась. Так и осталась.

— Странно это всё.

— Ну, может, и странно. Только знаешь, она раньше вроде неплохая была. Молодая, глупая — это да. Но злобы в ней не было. Красивой жизни видать захотелось, вот и позарилась на чужого мужика. Разве ж она думала, что всё так сложится? Как уж ей теперь живётся, когда целую семью погубила? Один Бог знает.

— Надо было головой думать, когда к жене любовника шла!

— Да вот же! Если бы все молодые так рассуждали, деточка. А то ж ведь сначала сделают, а потом думают.

— Так а Пашка как? Куда он сбежал? Это ему сколько на тот момент было?

— Так пятнадцать было. Мальчишка совсем. У отца деньги из сейфа взял и сбежал. Думали, что сейчас деньжата-то кончаться, так он и вернётся. А его нет и нет. В милицию заявили. Искали. А он через месяц мне только позвонил, когда я уже извелася вся. Все глаза выплакала. Говорит жив-здоров, домой не вернусь. Где он — так и не сказал. Отец там каких-то детективов нанимал, а всё без толку. Вот так он и звонил раз в месяц из разных городов. Я уже и смирилась — лишь бы живой был.

— Даже не представляю как он так вот один. Неужели домой не хотелось вернуться? Пятнадцать лет же всего…

— Да он может бы и вернулся, если бы Лиля здесь не жила. А так… Говорил, что ноги его не будет здесь. А потом, к зиме уже, посылка пришла. Григорий раскрыл, а там деньги. Пашка всё до копеечки вернул, что стащил, когда из дому бежал. Вот по каким-то там штемпелям Гришкины детективы на след сына и вышли. Григорий даже ездил к нему. О чём уж они там договорились, не знаю. Но приехал тогда Григорий хмурый. Ничего не говорил что да как. Телефон мне модный привёз с программкой специальной. Сказал, что теперь сама могу Пашеньке звонить по видео связи. Вот так эти годочки и пролетели. Только по телефону своего Павлушу и видела. А он то с одного города, то с другого. А потом и вовсе заграницу подался.

— Мм… Понятно… Так он случайно не с той девочкой-то сбежал, про которую вы говорили? Вика?

— Да не, что ты. Один сбежал. Хотя любил её так! Помню даже к родителям её знакомиться ходил, всё ж жениться собирался на ней, как вырастет… А потом как отрезало. Да он после того, как мать погибла сам не свой ходил. Вот и с ней разругался. Чуть ли не виноватой её сделал, что на свидание пошёл, когда должен был в тот день дома быть. Говорил, что смог бы мать за руль не пустить. Да что говорить — всех обвинял. Но то с горяча. Оно и понятно…

— О чём, кумушки, чирикаете? — в дверях показалась довольная Лилька. — Я вам тут сладенького принесла. Давайте пить чай?

При виде этой красивой, изящной женщины меня накрыла волна отвращения. Теперь я понимала, почему Пашка так её ненавидит! И не понимала, как он после всего, что она сотворила с его семьёй мог жить рядом с ней, отпуская лишь неприятные шуточки в её адрес?! Я бы на его месте вцепилась ей в глотку и вышвырнула прочь!

Сейчас я видела перед собой человека, который разрушил жизнь моего парня. Да! Именно моего! И теперь мне хотелось во что бы то ни стало выжить её из этого дома. И я была готова на всё!