34. Просто не судьба

— В четырнадцать лет я влюбился в… одного человека. — Эд говорил сбивчиво, глубоко затягиваясь и выпуская изо рта и носа клубы дыма.

— Мучился, строил воздушные замки, сомневался. То мне казалось, что моя любовь совершенно безнадёжна, то видел признаки взаимности. Всё это очень меня… разбалансировало. Такие крутые эмоциональные горки: от отчаяния к надежде и наоборот. Учителя меня не узнавали, родители начали волноваться. Да я и сам понимал, что происходит что-то неправильное. Когда мне исполнилось шестнадцать, моя чистая и светлая любовь превратилась в болезненную одержимость. Я решил признаться.

Эд затушил окурок в пепельнице и тут же достал вторую сигарету. Сломал спичку, пока прикуривал.

— Мне не хватило смелости поговорить в открытую, поэтому я написал письмо. Ты как-то упоминала Татьяну Ларину — так вот, я поступил в точности как она: «Я к вам пишу — чего же боле?». Теперь можете меня презирать и считать последним идиотом, всё в таком духе. И подсунул письмо в карман.

На это мне дурости хватило.

Даша хотела возразить, что признаться в любви замужней женщине, — довольно смелый и неординарный поступок для школьника, но Эд сделал знак, чтобы она не перебивала.

— Я не слал две ночи, сгрыз ногти до мяса и всерьёз думал о самоубийстве, пока мы снова не встретились.

Он замолчал, видимо, переживая тот острый момент.

— И что, тебя отвергли? — тихо спросила Даша.

— Нет, напротив! Меня крепко обняли, поцеловали в лоб и сказали: «Всё будет хорошо, вот увидишь».

— М-м? Что это значит?

— Это значит, что меня и мои чувства не приняли всерьёз. Я был пустым местом, глупым ребёнком и надоедливым поклонником. Моё признание проигнорировали, я так и не дождался взрослого серьёзного разговора. Я не претендовал на что-то большее, но со мной даже не поговорили!

— О, господи…

Это и правда было обиднее всего. Даша представила степень своего расстройства, если бы Оленев проигнорировал её чувства, откинув их, словно ненужный и неинтересный хлам. Даже если не любишь — не надо делать вид, что ничего не происходит.

— И что потом?

— Да ничего. Мама наверняка рассказывала тебе о моих проблемах… — он затушил второй окурок и достал третью сигарету. — Потом, спустя несколько лет, мне удалось закрыть для себя эту тему. Окончательно закрыть, понимаешь? Месть — это блюдо, которое подают холодным.

— Ты отомстил?!

— Правильнее сказать — наказал. После этого мне стало легче, и я смог полюбить снова.

Даша возразила:

— Но за что наказывать человека? За нелюбовь?

— За равнодушие. Дашенька! Равнодушие — это самое страшное. Оно убивает, как медленный яд.

Даша отодвинулась от Эда, стряхнула частички пепла со своего рукава.

— Как её звали?

— Это не имеет значения.

— Меня ты тоже накажешь?

— Тебя-то за что? Ты была честна со мной. Ты даже пыталась меня полюбить — думаешь, я не замечал? Я всё замечал. То, что у нас не получилось, — это не твоя вина. И не моя. Наверное, это просто не судьба.

Даша сглотнула комок:

— Наверное. Я пойду.

Эд встал.

— Не провожай меня, — попросила Даша, — я хочу пройтись. И… спасибо, что не сердишься на меня. Я не хотела причинить тебе боль.

Он мягко улыбнулся:

— Я знаю. Жестокость — не твой недостаток.

На свежем воздухе Дашу затрясло от озноба, но она чувствовала себя также, как днём, когда с раскинутыми руками бежала по полосе, — безгранично свободной. Но теперь не только телом, но и душой. Ошибка под названием «Эдик Усольцев» стремительно отодвигалась в прошлое.

В понедельник Даша проснулась с ощущением, что сегодня случится что-то хорошее. В детстве она так просыпалась первого января, и не подарки её будоражили, а сама атмосфера праздника, предчувствие волшебства.

Рассчитывать на новогодние чудеса в июне было глупо, но ожидание встречи с Оленевым кружило голову, как шампанское. Главное — опять не захмелеть. Хмель — дурной помощник в любовных делах.

Даша долго и обстоятельно мылась, красилась и сушила волосы, пытаясь создать эффект небрежности. Не получалось. Она всё равно выглядела как девушка накануне самого главного события в своей жизни — прямо как невеста перед свадьбой. Вся её радость и все её надежды читались на лице.

В офис она пришла раньше всех. Опрыскала водой листочки «таджикского» растения, обтёрла тряпкой пыльный горшочек. На вид цветочек казался здоровым, Оленеву должно понравиться. Он поставит его на подоконник рядом с обломком шасси и будет вспоминать о Даше.

От нетерпения Даша каждые пятнадцать минут бегала к Оксане и выглядывала на стоянку. Время шло, а Оленева всё не было.

— Он к обеду придёт, не раньше, — сжалилась Оксана.

— Что ж ты сразу не сказала?

— Забыла.

Она выглядела совсем больной: глаза тусклые, лицо бледное.

— Ты случайно не заболела? Может, тебе больничный взять?

— Даша, отстань от меня, я в порядке! Стоит прийти в офис без макияжа, как сразу все начинают жалеть. Особенно бухгалтера у нас жалостливые.

Можно подумать, у них никогда не было проблем в личной жизни.

— А-а. — поняла Даша. — Не переживай, всё утрясётся. Когда он уже придёт за документами? Ты его проклянёшь, и тебе полегчает.

— Завтра он придёт, — мрачно ответила Оксана. — Завтра мне полегчает.

— Ну наконец-то!

Перед обеденным перерывом Оксана позвонила и сказала, что замдир на месте. Даша схватила цветок и побежала в кабинет Оленева. Прикрыла за собой дверь, поборов искушение запереть её на ключ, и в изумлении остановилась посредине комнаты. Оленев был одет не в обычный офисный костюм, а в тёмно-синюю лётную форму. Даша впервые её видела — не вообще, а на Оленеве. На рукавах блестели шевроны с тремя полосками, на груди — золотые крылышки с эмблемой авиакомпании. Голубой галстук и белая рубашка подчёркивали яркий американский загар. Карие глаза, окружённые мелкими морщинками от солнца, светились нескрываемой радостью. Во рту он перекатывал карамельку.

Даша молчала. Все мысли выскочили из головы, кроме одной: кинуться навстречу и повиснуть на шее. И пусть попробует оторвать. Оленев подошёл к ней, внимательно осмотрел цветок и взялся за горшочек:

— Это мой, да? Спасибо, что позаботилась о нём.

Их руки соприкоснулись. Даша почувствовала, что уплывает. Медово-смолистый аромат парфюма, лёгкое дыхание, доносящееся до лица, касание тёплых пальцев — всё родное, любимое. Она выпустила из рук горшок и сглотнула:

— Прекрасно выглядишь в форме. Куда-то летишь?

— В Воркуту.

— Туда-обратно?

— Да. Вечером буду дома.

— Тебя кто-нибудь ждёт?

— Нет.

— В таком случае можно пригласить тебя на ужин? Я после работы что-нибудь приготовлю, и мы отпразднуем твой первый рейс. Какую еду ты любишь? Я плохо готовлю, но найду в интернете простой рецепт…

Она частила от страха, что он её перебьёт, не давала вставить ни слова, но он всё равно её перебил:

— Даша…

Он отвернулся и подошёл к окну. Поставил цветочный горшок рядом с обломком шасси. Опустил голову так низко, что Даша увидела его стриженый затылок.

— Я знаю, что ты любишь Катю, но мне это неважно, — сказала она. — Я знаю, что ты спишь с Аллочкой, но мне и это безразлично. Я не претендую на любовь, какую-то особенную дружбу или секс. — Она медленно приблизилась к Оленеву и остановилась за его спиной. Как тогда, в душе, только тогда они были голыми, а сейчас одетыми. Тихо добавила: — Я просто хочу быть рядом, и пусть всё идёт как идёт. Без ожиданий, без упрёков.

Оленев глухо ответил куда-то в окно:

— Моя любовь к Кате давно прошла, а с Аллой я никогда не спал.

— Но ты говорил, что любишь свою бывшую жену… — растерялась Даша. — И с Аллочкой я тебя видела: ты ещё шутил, что ночью вы сделаете несколько заходов…

— Она учится на пилота-любителя, хочет пилотировать частные самолёты. Иногда я брал её с собой на тренажёр. И про заходы я не шутил, только я говорил про заходы на посадку, а ты, как обычно, всё неправильно поняла. Вернее, ты поняла так, как тебе хотелось.

— Вот как? Но тогда… Тогда… Почему мы не можем быть вместе?

Он повернулся. Даша вспомнила, как он голым повернулся к ней в душе, и покраснела.

— Я несколько раз пытался тебе объяснить, но ты не понимаешь. Не хочешь меня понять.

— Объясни в последний раз. Пожалуйста, мне это важно.

Он кивнул, подтверждая обоснованность её просьбы. Поднял руку, словно хотел её коснуться, но опомнился и убрал руки за спину. Опёрся на подоконник.

— Пойми, Даша, я больше ничего не хочу. У меня была женщина, с которой я прожил десять лет, но она избавилась от нашего ребёнка, а я даже не знаю почему. У меня был друг, которому я доверял как самому себе, но он решил, что я его домогаюсь и разрушил мою жизнь. И я опять не знаю почему. Меня окружали люди, которых я считал друзьями, но многие из них от меня отвернулись, — Оленев говорил внешне невозмутимо, но в нём чувствовалось сильное внутреннее напряжение. — Я больше не хочу близких отношений — ни с тобой, ни с кем-то другим. Я не хочу снова проходить через этот ад. Моя нынешняя жизнь меня полностью устраивает, впервые за долгое время я спокоен.

Даша хотела возразить, что с ней ему не придётся проходить через ад, что её любовь самая верная и преданная, что он должен дать шанс их отношениям, но внезапно она ему поверила. Услышала сердцем, поняла разумом, о чём он говорит, — и поверила. Возможно, впервые с тех пор, как влюбилась в него.

Он боялся потерять своё хрупкое новоприобретённое спокойствие. Всё кончено. Навсегда. Они никогда не будут вместе. У них был маленький шанс, но они его упустили.

Просто не судьба…

«Я исчерпал лимит ошибок», — всплыла в памяти фраза, сказанная в душевой ямальского общежития. Тогда Даша не могла осознать причину страхов и сомнений Оленева. а сейчас безжалостные факты сложились в отчётливую картину. Дело не в том, что он до сих пор любил бывшую жену, дело в том, что он не собирался любить никого другого. Он не лукавил, его и правда устраивала нынешняя жизнь — без дружбы, любви, секса или хоть каких-то партнёрских отношений. Нет привязанности — нет уязвимости. Никакого риска.

— Никакой надежды? — вырвалось у неё.

Неожиданно Оленев заулыбался, совсем по-мальчишески:

— Комарова… Даша, давай без трагизма? Ты вообще с Эдиком живёшь. Какая надежда? На что?

— Мы расстались.

— Опять?

— В этот раз окончательно. С тобой это не связано, это наши личные проблемы. Я пыталась его полюбить, но не смогла. Извини, если я тебя разочаровала, но он мне не нужен — совсем не нужен.

Оленев пробормотал: «Бедный Эдик, вечно у него сложности на любовном фронте», — и сел за стол:

— Ты принесла счета? Давай я подпишу и пойду готовиться к полёту. Я лечу с Ильёй Михайловичем, а он очень строгий командир. Если я опоздаю на брифинг, он меня убьёт.

Даша подвинула на центр стола пачку документов, которые приготовила ещё в пятницу.

— А какие сложности у Эдика?

Ставя визы на счетах, Оленев пожал плечами:

— Не знаю, разные… Как-то в школе он неудачно влюбился и сильно переживал по этому поводу. Я пытался его морально поддержать, жалко мальчишку…

— Это Нина Петровна тебе рассказала, что Эдик влюбился?

— Нет, он сам поделился. Написал мне записочку.

— А что конкретно в ней было?

— Думаешь, я помню? Что-то про то. что не стоит презирать человека за любовь, даже если она кажется идиотской. Он очень поэтически описал свои чувства, я и половины не понял.

— А ты уверен, что эта записка предназначалась тебе? — спросила Даша, обмирая от страшной догадки.

— Да, конечно, — ответил Оленев, — там было моё имя.