Глава 2

Зоя

Джастин не переоделся. И его бицепсы все так же плавно перекатываются под рукавами футболки, пока он моет руки. А, может, и переоделся. Кто его знает? Мама сказала, что парень додумался приехать в холодную Россию без теплой одежды, зато зачем-то притащил с собой скейтборд. Где он собирается здесь на нем кататься? На первой же выбоине упадет и сломает свой надменный, высоко задранный от наглости нос.

Одинаковые футболки, одинаковые пары джинсов — ну, это, вообще-то, многое объясняет. Я недоумевала, отчего Челси в каждом видео-чате предстает передо мной в одной и той же одежде. Вроде, не из бедной семьи. Но, оказывается, все гораздо прозаичнее: американцы просто берут понравившиеся вещи оптом.

Вообще, им в этом смысле больше повезло, чем нам. Особенно южанам. Пока мы закупаемся одеждой весенней, летней, зимней, обувью на каждый сезон и на любые капризы погоды, они имеют возможность тратить эти же деньги на что-то более полезное. Еще и на отдых остается. Интересно, а как этот умник запоет, когда у нас похолодает? Или когда выпадет первый снег?

Хотя… он же собирается быстрее свалить. Вот и пусть валит. Скатертью дорожка!

— Джастин, — мама опять подскакивает. Ей не терпится увидеть его реакцию, когда он попробует угощения, над которыми она колдовала все утро. — Рашн фуд. Я старалась.

Мне ее, правда, жаль. Разве этот хлыщ способен оценить ее труды?

— Садись, сынок. — Улыбается папа. После разговора с руководством университета он так и сияет. А уже мне ли не знать, с каким бы удовольствием он свернул в бараний рог это любителя подымить. Степе частенько попадало солдатским ремнем в детстве и даже в юности. — Угощайся.

Кстати, странно… Челси вроде говорила мне, что в Америке редко можно встретить курильщиков. Это занятие считается пагубным, и «только идиоты могут добровольно портить свое здоровье». М-да. А еще она упоминала, что ее брат — спортсмен. Какой же он спортсмен, если дымит, как паровоз?

— Челси сама выбрала блюда для своего первого русского ужина. — Сообщаю я, когда Джастин, сев за стол, начинает сканировать недоверчивым взглядом содержимое тарелок и салатниц. Он испуганно сглатывает и даже слегка морщится, увидев «сельдь под шубой». — Жаль, что она так и не попробует. Для нас, русских, собираться за столом всей семьей — хорошая традиция. Мы празднуем, общаемся и делимся новостями. Это называется «за-сто-лье».

Папа довольно кивает и выжидающе оглядывает гостя. Всем своим видом он говорит «только попробуй, не попробуй».

Мама снова подскакивает:

— Начнем с горячих блюд? — Наливает из пузатой кастрюльки половником в глубокую тарелку борща с зеленью и кладет сверху щедрую ложку сметаны. Ставит перед Джастином. — БорЩ. — Улыбается она.

На лице мамы застывает почти детский восторг. На лице парня — настоящий ужас. Папа подвигает к нему ложку и тарелку с хлебом.

— Bortsch… — Лепечет американец.

Я даже вижу, как перед его глазами проносится вся его жизнь. Пара секунд сомнений, и три пары глаз, уставившихся на него, делают выбор неизбежным. Видимо, парень все-таки знаком с хорошими манерами, потому что, не смея отказаться, он берет ложку и зачерпывает немного супа.

— Горячий, жидкий салат… из свеклы? — Спрашивает Джастин, косясь в мою сторону.

Но все ждут, когда он попробует.

— Суп, — ехидно улыбаюсь я.

— Ты с хлебом, с хлебом, — подсказывает ему отец и подает здоровенный кусок.

Джастин в это время совершает подвиг — берет в рот ложку борща и с трудом проглатывает.

— Вкусно? Вкусно? — Нетерпеливо спрашивает у него мама, наливая и нам с папой супа.

— Вкусно? — Перевожу я, победно вздергивая бровь. — Или уже хочется бежать в МакДональдс? Ты только не рыдай. — Приступаю к еде. — У моих родителей все строго — не съел, из-за стола не выпустят.

Джастин растерянно кивает и честно пытается съесть, а папа собственным примером показывает ему, как нужно прикусывать хлебом. Мне, конечно, жалко парня, но внутри все торжествует.

— Челси говорила, что у вас в основном едят крем-суп или куриный с лапшой. — Замечаю я. — Но попробовать борщ было ее мечтой.

— Глупая мечта. — Не глядя на меня, ворчит американец.

— Привыкай. — Ухмыляюсь. — Здесь не будет никаких бургеров и картошки фри. Разве что только…арахисовая паста. Но только за хорошее поведение.

— Твоя мама… сама все это приготовила? — После минутной паузы спрашивает он.

— А ты видишь здесь прислугу? — Откладываю ложку в сторону. — Конечно, сама.

Челси говорила, что ее мать давно не готовит сама. Все делает приходящая повариха. Кстати, у них в Америке принято добавлять сахар почти во все блюда, даже в супы и в салаты. Ох, и нелегко придется Джастину, если ему придется здесь задержаться. Кулинарный пыл моей матери не под силу унять никому.

— Оливье. — Мама бухает на плоскую фарфоровую тарелку здоровенную ложку салата. На свободный край кладет «шубу». — Селедка под шубой.

— У вас это называется Russian salad. — Усмехаюсь я, видя смятение в пронзительных синих глазах американца. — А вот это красное, это «шуба».

— Выглядит странно, а пахнет просто ужасно. — Признается он вполголоса.

Ему еще крупно повезло, что мои родители его не понимают.

— Ты ешь, ешь. — Подбадриваю я. — Тебе понадобятся силы, чтобы пережить русскую зиму.

— Нет уж, спасибо. — Его вилка зависает над салатом в нерешительности.

— И не забывай хвалить, маме это важно. Иначе, я не скажу тебе, где у нас находятся фастфуд-рестораны.

Бросив на меня злой взгляд, Джастин кладет салат на кончике вилки в рот. Жует медленно, осторожно, будто липкую ириску вот рту перекатывает.

— Вкусно? — Спрашивает мама. Она в приятном предвкушении: если парню понравится, она в самое ближайшее время познакомит его с винегретом, салом и гречкой. Последнюю и вовсе почти никто из американцев и в глаза-то не видывал.

— Йес. — Неуверенно кивает Джастин, но после того, как во рту у него оказывается «селедка под шубой», выражение лица парня заметно меняется.

— Только попробуй, выплюнь. — Предупреждаю я. — Глотай, если хочешь жить. Папа такого не простит.

— Может, надо было пельменей сварить? — Переживает мама, глядя, как парень силится проглотить непривычный для него продукт.

— Завтра. — Улыбаюсь я.

А сегодня пусть сполна вкусит безвыходность своего положения.

— А какие у вас национальные блюда, Джастин? — Спрашивает отец.

Парень беспомощно устремляет взгляд на меня. Так уж и быть, переведу ему вопрос.

— Какие национальные блюда в Штатах?

— Э… хм… — на его лице написаны смущение и тяжелый мыслительный процесс одновременно. — Пицца…?

— Пицца — это еда итальянских бедняков, которые запекают с тестом все, что давно завалялось в холодильнике. — Категорично заявляет папа, услышав ответ.

Разумеется, его не волнует, что пиццу давно едят во всем мире. И даже в нашей семье. И я оставляю его замечание без перевода, чтобы не травмировать неустоявшуюся нежную психику гостя.

— Бедный мальчик. — Качает головой мама. — Он же совсем не знает, как пахнут свежие продукты. Одни сэндвичи там, у себя, лопают с усилителями вкуса да с консервантами! Ну, ничего, мы его выходим. За полгода станет у нас на человека похож!

Ее решительность всегда меня пугает, но сейчас вызывает скорее улыбку. Такой здоровый бугай, а она его выхаживать собралась.

— Что это? — Стонет Джастин, когда мама ставит перед ним тарелку с окрошкой.

И я теряюсь, как назвать это блюдо. Может «о, крошка», это типа «o, baby» или вроде того. И тут же краснею, заметив, как гость разглядывает меня, ожидая ответа.

— Это такой… холодный суп. — Тщательно подбираю слова. — Салат, который заправляют…

— Содовой? — Парень зачерпывает ложкой окрошку, нюхает и морщится. — Пивом?

— Это… хлебный напиток. — Наконец, говорю я. — Называется «квас».

Он будто размышляет, стоит ли попробовать, или ему все еще хочется жить.

— Ох, уж эти русские… — Бормочет, складывая свои пухлые губы утиным клювиком и осторожно пробуя на вкус окрошку. — Почему ж не водкой сразу?

— Ах, да. — Вспыхиваю я. — Пойду, наверну водки, накормлю своего ручного медведя, потом надену лапти и сяду играть на балалайке. Так вы о нас думаете, да?

— Слушай, Зоуи, — теперь он даже выглядит виноватым. — Я против стереотипов. Честно. — И его лицо внезапно озаряется самодовольной ухмылкой. — Но мне нравится, как ты злишься.

— Тогда попробуй вот это. — Сама уже не зная, на что злюсь, восклицаю я. Ставлю перед ним прозрачную емкость с холодцом. — Тебе понравится!

Парень хмурится, вглядываясь в содержимое стеклянной мисочки.

— Желе из… мяса? — Его брови ползут вверх. — Ты серьезно, Зоуи?!

— Ну, вы же едите сладкое желе? Это такое же. — Поджимаю губы. — Только соленое.

Парень, кажется, пятнами скоро пойдет. Ест медленно, почти не дыша, видимо, боится, что его вытошнит прямо на заставленный едой стол. Мои родители не отрывают от него глаз, а я кайфую — подобная пытка сбивает спесь даже с самых закоренелых самовлюбленных идиотов.

— А теперь налей Джастину чая, пожалуйста. Да погорячее. — Подсказываю маме, когда испытание «русским гостеприимством» подходит к концу.

Не могу удержаться, очень хочется посмотреть на его ошарашенный фейс. Американцы почти не пьют чай, а тем более горячий. По умолчанию в любом кафе вам подадут чай или кофе со льдом. Если только заранее не попросить «no ice».

— А это еще что? — Нижняя челюсть гостя медленно отъезжает вниз.

— Чай. Обычно мы пьем его от двух до пяти раз в день. Тебе понравится. Очень согревает. — Не могу удержаться от довольной улыбки. — Это ты еще кисель не пробовал. Ммм, пальчики оближешь! — Поворачиваюсь к маме. — И молочка ему плесни, мамуль.

Никогда еще наши семейные посиделки не проходили так весело.

Джастин

Это было жестоко.

Даже не знаю, Челси это мне так отомстила своим меню «первого ужина» или сами хозяева, но мне сейчас реально дурно. Не может быть, чтобы эти сумасшедшие русские питались так каждый день.

Горячий суп, холодный суп. Мерзкого вида рыба с вареными овощами под розовым соусом — как вспомню тот запах, так все съеденное моментально подкатывает к горлу. А желе из мяса… бррр… Этой гадостью можно пытать людей. Как они, вообще, это едят? А, главное, зачем?

Хотя, нужно отдать должное: как бы противно не выглядела русская еда, на вкус она вовсе не так плоха. Особенно «борт»…? «Броч»? «Боршщш»? Если есть его с закрытыми глазами и не вспоминать про свеклу. Я видел этот овощ всего три раза в жизни, один из которых был на картинке в каком-то журнале моей сестры.

— О, Боже мой…

Поднимаюсь по лестнице, захожу в свою новую комнату и падаю на кровать лицом вниз. Белье свежее, пахнет цветами и морозной свежестью. Но меня мутит даже от этого запаха. Отважно сражаюсь с самим собой, стараясь думать о чем-то отвлеченном.

Достаю из кармана мобильник и проверяю почту. Челси поставила «лайк» под моим фото: даже через экран чувствую, как сильно ей хочется меня придушить. Если бы не деньги отца и его дикая ярость, никто бы, конечно, не взял меня в программу вместо сестры. Еще и так быстро, даже экстренно. Мне очень жаль, но Челс сама виновата — сдала меня отцу. Вот и осталась теперь без путешествия, подружки Зоуи и «бортчщ»…

О, нет, нет, нет, нет…

От одного воспоминания о застолье меня прошибает пот. Смахиваю холодные капельки со лба, стараюсь дышать глубоко и часто, хватаюсь за живот. Так плохо мне не было даже, когда мы с парнями из команды решили перекусить мексиканскими чимичангами — тогда я провел в туалете почти двое суток.

Оу, Боже мой…

Утыкаюсь лбом в подушку и сглатываю. Во рту столько слюны, что можно затопить ею всю постель. Это, вообще, нормально? Или я уже умираю? В области живота появляется невыносимая тяжесть, а затем неприятная навязчивая резь. Будто кто-то тычет ножичком в солнечное сплетение — наверное, это Зоуи, мстит мне за что-то. Только вот за что?

Снова вытираю пот со лба. В голову стучится запоздалая мысль о том, что пора бы пойти разыскать уборную. Но перед этим я снова в темноте комнаты смотрю на дисплей смартфона: две сотни лайков и дюжина комментариев в духе «Боже, как тебя туда занесло?», «Джастин, это что, шутка?», «Не завидую», «Крепись, бро».

Открываю гугл-переводчик и ввожу английскими буквами слово «zadnitsa» — так сказала Зоуи, показав на меня пальцем. Не проходит и секунды, как в графе «перевод» отображается слово «zadnitsa». Черт. Ну, а что ты хотел? Нужно писать русскими буквами, а их я не знаю. Попробую спросить завтра у хозяина дома или его жены. Они ведь мне теперь должны: после такого приема еще неизвестно, быстрее сам отсюда свалю, или эти люди меня прикончат своей пищей.

Зоя

Переодеваюсь в пижаму: коротенькие шортики, тонкий топ на бретельках. И забираюсь с ногами на постель. Конечно, мне немного стыдно, но только самую малость. Не стоило его заставлять доедать все блюда до конца. Предполагалось, что Челси просто попробует все, о чем так давно мечтала. Но видеть смесь ужаса и безвыходности в глазах ее братца — это поистине бесценно. И лишь самую малость компенсирует мою досаду от того, что благодаря ему я лишаюсь возможности поехать в Штаты на будущий год.

Достаю телефон. На экране большими буквами высвечивается сообщение от Ч. Реннер: «Прости, что так вышло. Это все отец — он очень разозлился на брата. Решил, что в ссылке он одумается бросать бейсбол»

Отвечаю: «Он невыносим».

Ч. Реннер: «Знаю(((Сорри, сорри, сорри(((Держи меня в курсе всего, ладно? Завтра созвон. Я на учебу»

Ах, да. У них же около одиннадцати часов дня. Челси в это время всегда выходит из своего частного общежития для состоятельных студентов и едет на машине двести метров до Университета.

Ну, ладно. Зато можно позвонить Славе. Набираю. Сначала в трубке что-то шуршит, затем повисает оглушительная тишина. Сбросил, что ли? Ну, и правильно. Дорого же. Наверное, сейчас перезвонит по скайпу или ватсаппу.

Но звонок не раздается ни через минуту, ни через десять.

Пишу сообщение: «Все в порядке? Как там USA?»

Гипнотизирую глазами телефон. Десять минут, двадцать, тридцать. Начинаю нервно тереть пальцем дисплей. «Лучше мозги себе потри, глядишь, заработают» — приходит очевидная мысль. Человек первый день на новом месте. О, Господи!.. Да он же еще в самолете! Степка говорил, что им лететь больше десяти часов. Вот я дурочка…

Закидываю телефон под подушку, выключаю свет и выхожу из комнаты в темный коридор второго этажа. Крадусь на цыпочках в полной тишине. Когда до ванной комнаты остается всего пара метров, любопытство берет верх. Останавливаюсь и делаю два шага назад.

Дверь в комнату брата прикрыта не плотно. Свет не горит, но в вечерних сумерках даже через узкую щель видны голые ноги гостя, торчащие у изножья кровати. Он лежит на животе, не шевелится. Надо же, уснул. И так быстро.

Слушаю его мерное дыхание и качаю головой. Выносливый попался нам постоялец. Глядишь, все не так плохо, как кажется. Может, он даже не такой мерзавец, каким кажется. Хотя, вряд ли. Вот это точно — вряд ли.

«Зоя, даже не мечтай!»

Набираюсь смелости и приоткрываю дверь шире. В свете только набирающей силу прозрачной луны его ступни кажутся идеальными: ровными, аккуратными, даже красивыми, несмотря на гигантский размер. И пальчики — такие кругленькие, подушечки мягкие, а пяточки… Даже захотелось потрогать…

«Ой-ёй-ёй-ёй! Неужели, квас в голову ударил?»

Захлопываю с размаху дверь и бегу в ванную. Первый взгляд в зеркало подтверждает мои опасения — щеки опять горят. Возмутительно, бесстыдно, невозможно горят! Прямо как красное знамя — только дурак не заметит.

Дрожащими руками закрываюсь на замок, включаю воду, жду с полминуты, пока немного нагреется, и лезу под душ. Освежиться. Смыть с себя все эти мысли. Жаль только, голову не прополощешь — было бы сейчас, как нельзя, кстати.

Добавляю холодной воды. Еще немного. И еще. Пока терпеть ее становится почти невозможно. Зубы стучат, сердце колотится, как бешеное, а передо мной опять эти ступни — сексуальные до невозможности. И бицепсы, и волосы эти, слегка тронутые солнцем на кончиках, и кожа загорелая с оливковым оттенком. И глаза — до невозможного синие, хитрые и отчаянно наглые.

«Слава. Слава. Слава. У меня есть Слава» — Повторяю как мантру, направляя душ себе прямо в лицо.

Это просто временное помешательство. Только и всего. Ну, и почему так тяжело выкинуть этого Джастина из головы? Пяточки, пяточки, ммм… Не знала, что они могут быть такими притягательными и красивыми.

«Окстись!» — как сказала бы мама.

И я неловким, почти импульсивным движением выключаю воду и принимаюсь судорожно обтирать себя махровым полотенцем. Лицо, шею, плечи, грудь. Когда все тело высыхает, мысленно уверяю себя в том, что завтра все пройдет. Обязательно. Вот только поговорю со Славой. Да и этот американец, наверное, не выдержит и свалит. Так что все пройдет. Пройдет.

«Ну, вот, смотри, как же легко выкинуть его из головы»

Натягиваю пижамный костюм, распахиваю дверь и со всей дури впечатываюсь холодным носом в горячую грудь Джастина. Бам! Беззвучно, но мое сердце останавливается, издав именно такой последний несчастный стук. Жалобный и жалкий.

Меня тут же отбрасывает назад от удара. Теряю равновесие, по инерции взмахиваю руками, но не успеваю даже охнуть от неожиданности произошедшего, как сильные мужские руки обхватывают в темноте мою талию — Джастин решительно притягивает меня к себе.

Боже… Он в одних штанах. А его грудь такая горячая и твердая, что я своими сосками чувствую каждую его мышцу. Замираю на мгновение и какого-то черта позволяю ему удерживать меня так, требовательно и даже излишне крепко. Мое дыхание обрывается, а его опаляет меня таким жаром, что щеки опять мгновенно вспыхивают.

Проходит секунда или двенадцать тысяч секунд прежде, чем в голову приходит мысль о непристойности происходящего. Понимаю, что пора бы уже начать вырываться и возмущенно взмахиваю руками в попытке оттолкнуть наглеца, как он вдруг отшвыривает меня в сторону. Бесцеремонно и небрежно, словно тряпичную куклу. Затем быстро забегает в ванную комнату, открывает резким движением крышку унитаза, склоняется, сгибаясь почти пополам, и с громким утробным звуком избавляется от всего, что было съедено сегодня за ужином.

Джастин

Освободив желудок, сразу чувствую облегчение. Нажимаю кнопку слива и оборачиваюсь к двери. Зоуи все еще здесь. Стоит в проеме и смотрит на меня глазами полными ужаса.

— Ох, — вздыхает она и затем громко сглатывает. — Blin…

— Что такое «blin»? — Спрашиваю, ощущая небольшую слабость в ногах.

— Неважно. — Она решительно шагает ко мне. — Как ты?

Мне значительно лучше. Особенно при виде ее хрупкого тельца, облаченного в тонкий шелковый костюмчик, не способный скрыть от посторонних глаз упругих округлостей и изящных линий. Но, пожалуй, не стоит в этом признаваться прямо сейчас. Чувство вины — отличный рычаг давления.

Девчонка стоит босыми ногами на холодном кафеле. Ее светлые волосы, еще влажные после душа, стелятся по дрожащим плечам тонкими атласными лентами и слегка завиваются на кончиках. Впадинки над ключицами кажутся глубокими, а кожа на них настолько белой, почти прозрачной, что мне хочется прикоснуться к ней губами.

Сам поражаюсь своим мыслям. Давненько такого не было. Еще пару дней назад мне ничего не стоило уболтать хорошенькую блондиночку на вечеринке, а через час и не вспомнить, как ее звали. А теперь я, как пришибленный, разглядываю кожу этой чужестранки и пугаюсь сам себя.

— Ты пыталась убить гражданина США. — Говорю насмешливо. — Это очень серьезно.

Пару секунд смотрю на то, как расширяются от ужаса ее зрачки, затем разворачиваюсь и иду к раковине. Уборная у них совмещена с ванной, как и все уборные у нас в особняке, только вот меньше она раза в три, и, похоже, единственная во всем доме. Включаю воду и наклоняюсь, чтобы попить.

— Подожди, стой. — Зоуи подходит сзади и опускает рычажок крана вниз.

Она кажется не на шутку встревоженной.

— Джастин, у нас не пьют… — не может подобрать слов, поэтому просто показывает пальцем на кран. — Подожди, я принесу воды из кухни. Там фильтр.

— О’кей. — Соглашаюсь.

Зоуи убегает, а я не удерживаюсь от того, чтобы посмотреть ей вслед. Затем снова включаю воду и несколько раз ополаскиваю лицо. Прохлада быстро приводит меня в чувство, да и дышится уже гораздо легче. Смотрю на себя в зеркало и с досады качаю головой.

Вспоминаю Челси… В детстве сестра повсюду ходила за мной хвостом. А я только и делал, что искал способы от нее избавиться. А теперь мы выросли, и мне впервые хочется узнать ее поближе, понять, поговорить, спросить совета, но она далеко. Между нами тысячи километров. И я совершенно потерян и не знаю, как поступить.

Беру полотенце с вешалки, сажусь на край ванной и неспешно обтираю лоб, щеки, шею. Когда моя маленькая коварная мучительница возвращается, замечаю, что на ее щеках вновь горит привычный румянец. Так ей больше идет, чем с нездоровой бледностью от испуга.

— Держи. — Она подает мне воду, кладет какие-то коробочки на край раковины, затем садится рядом и переплетает свои тоненькие пальчики в замок. Дожидается, пока я сделаю пару глотков, и быстро говорит: — Прости меня, я так виновата… Вот, тут лекарства. Надеюсь, помогут.

Ставлю стакан рядом с принесенными ею таблетками.

— Не расстраивайся из-за ерунды. — Замолкаю на пару секунд, чтобы прислушаться к своему организму. Кажется, позывов к рвоте больше нет. — Я парень крепкий, все в порядке.

— Нет, — она размыкает руки и закрывает ладонями лицо, — я же тебя заставляла. Столько непривычных продуктов… И вообще… Предполагалось, что ты просто попробуешь то, что сам захочешь…

— Так я все-таки не понял, — вытягиваю ноги и тяжело вздыхаю, — ты так огорчилась, что мне не хочется у вас остаться? — Шутливо толкаю ее плечом. — Или решила таким способом быстрее от меня избавиться?

Зоуи стонет в ладошки. Бормочет:

— Прости, прости, прости…

— Было вкусно. — Хмыкаю. — Но, думаю, именно сырая рыба во всем виновата.

— Соленая, — всхлипывает она, убирая руки от лица.

— Ну, то есть не вареная? Не печеная, не жареная?

— Нет. — Ее плечи печально опускаются.

— Значит, сырая.

— Нет, она соленая. — Голос Зоуи звучит жалобно и надломленно. Даже ее ужасный акцент кажется теперь таким же милым, как и ее чувство вины. — Это другое. Такую рыбу можно есть.

— Я должен был предупредить, что у меня слабый желудок. Но твоя мама так радовалась…

Она впервые улыбается. Сдержанно, робко, но мне хватает и этой малости, чтобы утвердиться в том, что ее улыбка просто очаровательна.

— Спасибо, что проявил к ним уважение. Даже больше, чем нужно. Я не ожидала, что ты, вообще, станешь что-то пробовать.

— Ну, извини, так уж воспитан. — Даже если по мне этого не скажешь.

Грудная клетка Зоуи высоко поднимается на вдохе, и я ловлю себя на мысли, что не могу оторваться от выреза на ее топе.

— Это ты меня прости… Мы не такие. И я… — Вздыхает девчонка. — Вроде… Просто что-то сегодня пошло не так…

Тереблю в руках полотенце, затем вешаю его на плечо.

— Не думаю, что мой план по срыву программы обмена должен сильно отразиться на твоей репутации. Но если это так, извини, другого выхода у меня нет. И моя цель останется прежней — улететь домой.

— Ничего. — Зоуи поджимает ноги, кладет руки на дрожащие колени. — Негативную оценку, как принимающая сторона, я теперь заслужила в полной мере. Чуть не отравила тебя. — В отчаянии опускает голову.

Волосы блестящими прядями падают ей на лицо, и мне почему-то очень хочется дотронуться до них и снова убрать за ухо.

— Ладно, все. — Говорю, прочистив горло. — Мне уже хорошо. Пойду заниматься своими делами.

Встаю, закидываю полотенце на вешалку и выхожу, не оборачиваясь. Мы и так слишком мило поболтали. Не хватало еще привязываться к людям, гостеприимством которых я собираюсь пренебречь.

Зоя

Мне так и не удалось нормально выспаться сегодня. Крутилась, крутилась в постели почти до рассвета, временами проверяла телефон и никак не могла отогнать от себя дурные мысли. В голове все перепуталось. И виной всему был парень, который спал в соседней комнате. Точнее, мое отношение к нему: негативное или положительное — вот тут никак не получалось определиться.

Наглый, временами даже хамоватый, с колючим, недоверчивым взглядом, он казался таким далеким, чужим, непонятным. Но там, в ванной, когда мы сидели так близко друг к другу, между нами целых пять минут не было совершенно никаких барьеров. Мы просто разговаривали, и тон его голоса больше не казался насмешливым. Он был мягким и добрым.

И едва мне тогда показалось, что общий язык найден, как Джастин резко встал и вышел, оставив меня одну, утопающую в чувстве вины и недоумении. Вот и понимай, как хочешь. Что у него там на уме…

Встаю с постели и выключаю будильник. Потягиваюсь, затем проверяю телефон — от Славы до сих пор ни весточки. Наверное, еще устраивается на новом месте. Надо бы написать ему сообщение о том, чтобы не налегал в первый день на мексиканскую пищу, а то его ждет судьба нашего американского гостя.

Долго думаю. Затем просто пишу «Доброе утро» и отправляю. Подхожу к окну. Солнце светит еще по-летнему, но все больше и больше деревьев укрывается покрывалом из золота. Листья желтеют, наливаются янтарным и медовым, красным и даже шоколадно-коричневым. И мне становится жалко, что скоро вся эта красота облетит, оставив ветви голыми, и осень неумолимо уступит место зиме.

Убираю спутанные волосы за уши, надеваю мягкие тапочки и плетусь, полусонная, в ванную. В коридоре тихо. Из комнаты брата доносится тихая музыка. Немного замедлившись возле двери, пытаюсь подслушать, что за мелодия, но так и не узнаю ее, поэтому иду дальше. Подавив смачный зевок, включаю в ванной свет и вхожу.

Отражение в зеркале немного пугает меня. Лицо припухло, волосы похожи на птичье гнездо, глазенки маленькие, точно две крохотные точки на фоне массивного носа. Боже, кто это? Да тебе не мешало бы выспаться…

Включаю кран, наклоняюсь, набираю в ладошки воды и несколько раз умываюсь. Прохлада быстро приводит кожу в тонус, а меня в чувство. Беру щетку, выдавливаю на нее пасту, кладу в рот, выпрямляюсь и едва не взвизгиваю — за моей спиной стоит Джастин.

— Ой, — щетка чуть не вываливается у меня изо рта.

На американце из одежды опять лишь спортивные штаны.

— Прости, — он смущенно помахивает перед моим лицом электрической зубной щеткой. — Ты забыла закрыться. Я только возьму пасту и уйду.

Прочищаю горло.

— Ты мне не мешаешь. — Отступаю на шаг вправо, чтобы он мог подойти к раковине.

Внимательно следя за каждым его движением, чищу зубы. Руки, как назло, совершенно отказываются мне подчиняться. Господи, как там? Вверх, вниз, вверх, вниз, по часовой стрелке. Зубная паста непривычно остро морозит внутреннюю поверхность щек, сильно пенится и попадает в горло.

Джастин, стоя плечом к плечу со мной, включает свою щетку. Теперь мы чистим зубы вместе, глядя друг на друга в зеркало.

Он чертовски высокий. Там, где виднеется моя макушка, начинается его плечо. Я для вида шевелю во рту щеткой, правда, все медленнее и медленнее, а сама воровато разглядываю каждую мышцу на его груди, сильные бицепсы и загорелую кожу.

Американцу не приходится так активно орудовать во рту щеткой — она у него электрическая, щетинки вращаются сами. Поэтому, пока мне приходится активно шевелить рукой, он просто стоит и пялится на меня, прищурив глаза. И я опять не понимаю, какие эмоции скрывает этот холодный взгляд.

Сплевываем мы синхронно. Я открываю кран, смываю пену, закрываю и выпрямляюсь. Игра продолжается. Мы молчим, чистим зубы и переглядываемся через зеркало. Никто из нас не знает, что это значит, и когда должно подойти к концу. Но мы снова сплевываем, выпрямляемся, сплевываем и чистим.

С первого этажа доносится звук телевизора и мамин голос с кухни. Мне становится не по себе. Если папа поднимется, ему вряд ли понравится, что мы с Джастином находимся в ванной комнате вместе, да еще и в таком виде. Честно — я в этой пижаме даже перед братом стеснялась появляться.

Чистим.

Еще немного, и мои десны не выдержат. Это должно уже когда-нибудь закончиться. Не знаю, как там у них, в Америке, но мои русские зубы были чистыми еще пять минут назад. Мы снова синхронно сплевываем, выпрямляемся, и я вижу на губах Джастина легкое подобие улыбки. Мы обмениваемся многозначительными взглядами, и одновременно, как по команде, споласкиваем щетки под напором воды.

Наши кисти нечаянно соприкасаются, и у меня перехватывает дыхание. Нужно бежать. Срочно спасаться бегством. Мамочки…

— Спасибо за компанию. — Говорю торопливо, бросаю щетку в стакан, обхожу его и удаляюсь прочь.

Ужасно хочется обернуться, но я и так знаю, что он смотрит мне вслед. Когда же я все-таки поворачиваю голову и смотрю через плечо, дверь в ванную комнату уже закрыта, и оттуда доносится звук льющейся воды — Джастин решил принять душ.

— Бедный мальчик, — причитает мама, накрывая на стол. Мой рассказ о вечерних приключениях американца стал для нее откровением. — А ведь как хорошо кушал, мне даже жаль было его одергивать. Так и знала, что что-то подобное может случиться.

— Ой, да ладно, не преувеличивайте. — Сидя перед телевизором, отец смотрит на часы. — Он ведь мужик. Подумаешь, вырвало.

— Он также сказал, — замечаю я, наливая чай в свою любимую кружку с зайцем.

— Вот. Мужик! — Кивает папа, не отрываясь от экрана.

— Доброе утро, сэр. — Вдруг раздается со стороны лестницы.

Мы все оборачиваемся.

— О, Джастин, гуд монин, сынок. — Улыбается папа.

— Гуд монинг, — вторит мама.

А у меня глаза на лоб лезут. Парень уже успел переодеться в джинсы, белую футболку, толстовку и даже, кажется, причесался — его волосы все так же взлохмачены, но теперь уже в другую сторону и более креативно.

— Как тебе спалось? — Спрашивает мама на английском.

И я замечаю у нее на столе листок с русской транскрипцией нужного предложения. Подготовилась. Только вот, как она собирается понять ответ?

— Все хорошо, мэм. Спасибо. — Джастин показывает «палец вверх» и немного теряется между кухней и гостиной.

— Садись, позавтракаем. — Приветливо указываю ему на стул.

— Эм… — В его глазах мелькает паника.

— У нас есть хлопья, — улыбаюсь я. — Если вдруг тебе хочется чего-то привычного.

Его взгляд продолжает блуждать в растерянности по комнате.

— О, это английская премьер-лига, сэр? — Зрачки американца расширяются.

Папа, кажется, даже разобрал в его речи несколько знакомых слов.

— Э… — Поймав взгляд американца, устремленный на экран, он кивает. — Да-да, Манчестер Юнайтед — Ливерпуль. — Хлопает по дивану рядом с собой. — Ты, садись-садись. — Поворачивается к нам. — Девочки, тащите все сюда.

Джастин садится рядом с папой, и они оба с неподдельным интересом начинают наблюдать за происходящим на зеленом поле.

Мама вздыхает. И я понимаю, о чем она сейчас думает. С тех пор, как отец со Степой поссорились, футбол стал в этой семье запретной темой.

— Кофе, — говорю я, ставя на журнальный столик чашку с тарелкой. — И пирог. — Не придумала лучше названия для манника.

— Спасибо, — бормочет американец, не отрываясь от телевизора.

Им с папой явно хочется обменяться мнениями по поводу происходящего на поле, они периодически переглядываются, взмахивают руками, но объясниться не могут — языковой барьер. Мы с мамой пьем чай и молча наблюдаем за ними. Кажется, Джастину нравится манник. Я тревожно смотрю на часы и все еще не знаю, чего ожидать от этого дня.

— Нужно ехать, а то опоздаем. — Наконец, говорит отец и встает. — Буду ждать вас в машине.

— Хорошо.

Когда он выходит, мы все начинаем собираться. Я накидываю ветровку, беру сумку и спрашиваю Джастина:

— Ты взял документы? — Ему ведь нужно оформиться сегодня в Университете.

— Угу. — Бросает он, проходя мимо.

— Мой отец отвезет нас.

Он надевает кроссовки и поворачивается ко мне.

— А ты сама разве не водишь автомобиль?

— Я? — Пожимаю плечами. — Нет. Мне вообще нравится ходить пешком и любоваться природой.

— Пешком? — На его лице написано недоумение.

— Да. — Улыбаюсь. — Отсюда недалеко, я обычно добираюсь до места учебы минут за двадцать.

— Оу. — Выпячивает губу и кивает, хотя явно скептически отнесся к услышанному.

Правильно, чем здесь любоваться, в России?

Мы выходим, мама закрывает дом на ключ. Дружно садимся в машину.

— Первый день в Универе. — Бодро говорит отец, глядя в зеркало заднего вида на Джастина, лениво разлегшегося на сидении. — Тебе понравится, вот увидишь.

— Что он сказал? — Спрашивает гость.

Отрываюсь от созерцания осени за окном:

— Что ты быстро освоишься на новом месте.

— Угу. — И Джастин тоже утыкается лицом в стекло, за которым резкий порыв ветра срывает листья с деревьев, и те разлетаются по воздуху в разные стороны.

— Ну, удачи, ребята! — Бросают родители нам на прощание.

— Спасибо, — отвечаю, закрывая дверцу.

А Джастин, кажется, их уже не слышит. Он сосредоточенно разглядывает все вокруг: дома, улицы, людей, птиц на тротуаре.

— Ну, ты готов? — Тереблю ремень сумки.

Американец перестает вращать головой по сторонам и смотрит теперь вслед удаляющейся машине моего отца.

— Да. — Кивает он и убирает руки в карманы. — Тебе счастливо отучиться, а я пошел.

— Что? — Судорожно сглатываю я.

Мимо нас проходят группы студентов, спешащих на пары.

Американец хмурится, пинает носком кроссовка желтый лист:

— Пойду, посмотрю достопримечательности.

Я набираю в грудь больше воздуха.

— Ты не пойдешь со мной в Университет?

— Нет. — Кривоватая ухмылка, очевидно призванная выглядеть, как улыбка, выдает его нервозное состояние. — Скажешь им, чтобы отправляли меня домой, потому что учиться здесь я не собираюсь. Ясно?

Стою на краю дороги и ошарашенно хлопаю ресницами. Хотя, чего удивляться? Он предупреждал меня об этом, как только приехал.

— Счастливо, Зоуи.

— Но… — Осекаюсь, когда он поворачивается на пятках и уже шагает в противоположную сторону. — Ты же потеряешься…

— Не переживай, у меня есть записка с адресом, — отвечает он, не оглядываясь, и ускоряет шаг.

А я так и стою, растерянно наблюдая, как он закуривает, выпускает струю дыма изо рта и быстро исчезает за углом здания. Меня начинает знобить, а внутри все сжимается от предчувствия надвигающихся неприятностей.

Через пару минут я, все-таки, отхожу от замороженного состояния и бреду вдоль главного здания универа. Смотрю по сторонам в надежде увидеть высокую фигуру в темной толстовке и облаке из сигаретного дыма. Но среди десятков студентов, разгуливающих между корпусами, так и не нахожу нужного.

Смылся.

Вот же дурень. Он все еще на американском номере, который я не знаю. И мы даже не успели приобрести ему местную симку. Не представляю, что он будет делать один в незнакомом городе. В чужой стране. Дурень! Самоубийца!

И почему я чувствую сейчас себя виноватой?

Прячу руки в карманы и плетусь в здание, не отрывая ног от асфальта. Мне нужно посоветоваться с ребятами. Они обязательно что-нибудь подскажут. Как теперь поступить? Как объяснить случившееся руководству? Родителям?

Смотрю на круглые часы, висящие на стене в фойе. Пятнадцать минут до пары. Тяжело выдыхаю и обвожу глазами первый этаж. Кажется, мне налево. Через пару минут блуждания по коридорам нахожу, наконец, нужную аудиторию и вхожу.

Наши, как обычно, рассредоточились на могучие кучки и болтают каждый о своем. Мажорики возле окна громко обсуждают вчерашние гонки за городом, их девушки (наша «элита») во главе с Викой Старыгиной шепчутся о чем-то необычайно интересном — о какой-нибудь новой сплетне, разумеется. Остальные рассредоточились по аудитории и уткнулись носами в свои гаджеты.

Разумеется, здесь никому и дела нет до учебы. И дипломы нужны им всем только в качестве «бумажки» — будет и замечательно. Работу все равно искать не придется, мама с папой устроят у себя под теплым крылышком. А сам иностранный язык интересен только мне. Ну, и разве что Машке Суриковой.

А вот и она. Точнее, они с Димой.

Ребята входят в аудиторию, и шепотки замолкают. За лето никто, очевидно, так и не привык, что эта парочка теперь вместе. Скромная девочка-тень из обычной семьи и татуированный в хлам красавчик — сын владельца крупной сети кафе нашего города. Но это, пожалуй, самый гармоничный и крепкий союз из тех, что я знаю. И да, про таких ребят нужно не рассказывать, а писать книги.

С Машей никто не общался, и ее практически не замечали в группе до появления новенького — Димы Калинина. Трудно сказать, почему так вышло. Просто она приходила, садилась на свое место, а после занятий сразу уходила. Мы не лезли к ней в душу, а Маша — к нам. Так бы и продолжалось, если бы татуированное чудо под метр девяносто ростом не появилось в один прекрасный день у нас на паре.

Все тогда с ума посходили от новенького, девчонки будто с цепи сорвались: бегали за ним, приглашали на свидания, прихорашивались. Вика даже бросила Игоря, своего верного ухажера, чтобы сделать ставку на богатого наследника-неформала. Но Дима сразу сел за парту к нашей Машке и больше уже не отходил ни на шаг.

Если честно, мне ужасно нравится смотреть на них. Это что-то сродни смешению стихий. Калинин со своей неуемной энергией будто вытащил Машку из ее скорлупы, вселил в нее уверенность в себе, и та расцвела. Ну, и Сурикова, в свою очередь, стала для этого парня спасательным кругом, вырвавшим его из прошлой, не совсем приглядной жизни.

А вот мы со Славкой никогда так не смотрелись. Даже завидно немного. Мы с ним оба — серые. Просто учились вместе, просто дружили, и даже встречаться начали просто так — потому что все наши знакомые разделились на парочки, а нас с ним осталось двое. Никаких стихий. Никаких сбивающих с ног чувств. Тихо, спокойно, уютно. Нам вместе по сути так и было.

— Приве-е-ет! — Восклицает с порога Дима и протягивает мне ладонь.

— Привет…

Отбиваю «пять», и он сразу пешит поздороваться с парнями. А Машка подходит ближе и крепко обнимает меня. Теперь, кажется, и остальные обратили внимание на наше появление.

— Ой, Зойка! — Машет мне Вика. — А где же Челси?

Ее подружки, косясь на нас, продолжают перешептываться.

— Не приехала. — Пожимаю плечами.

— Да? Жа-алко.

Но на ее лице написана совсем не жалость. Вика рада. Потому что кто-то из наших парней недавно, глядя на фото Челси, говорил, что она симпатичная. А конкуренции Старыгина не потерпит. Поэтому и подруг себе подобрала под стать — вылитые курицы, только крашеные. Диана в розовый, а Танька обесцвеченная блондинка с густыми черными бровями. Вроде при деньгах, а вкуса у обеих — никакого.

— Пойдем, — Маша тянет меня к столу.

Мы садимся и отворачиваемся от всех.

— Ну, что? — Спрашивает она, распахивая глаза широко-широко. — Проводила Славку?

Воздух из меня вылетает, как из спущенной шины.

— Ага.

— Ох, бедная, не расстраивайся так. — Она гладит меня по плечу. — Уже скучаешь, да?

— Ну… — Пожимаю плечами. — Конечно, скучаю.

— Жалеешь, что отпустила?

— Не-е-ет. — Говорю неуверенно.

— Слушай, а что за история с Челси? Вроде ведь все договорено было, ее здесь ждали.

— Ох, это. — Кладу руки на стол и роняю на них голову. — Вместо Челси приехал ее брат Джастин.

— Что? — Оживляется Машка. — Правда? И где он?

— Маш, это такая длинная история…

И я рассказываю все по порядку. А Дима, присоединившийся к нам и севший на край стола, тоже внимательно слушает.

— Ну, и как он? Как? — Из-за спины Калинина вдруг появляется голова Вики.

И как только не стыдно подслушивать!

— Что как? — Хмурюсь.

Она рисует пальцами в воздухе, пытаясь что-то изобразить.

— Как он? Красивый?

Маша, бросая в сторону Вики тяжелый взгляд, вздыхает.

— А что? — Возмущается Старыгина, хитро улыбаясь. — Нормальный вопрос.

— Не знаю. — Говорю я. — Парень как парень. — И чувствую, как мое лицо затягивает предательский румянец. — В его присутствии мне кажется, что я совершенно не знаю языка. Пытаюсь что-то говорить, и он, кажется, даже понимает. Но смотрит так, словно ему все время хочется надо мной посмеяться.

— Ну, это точно глупости. — Замечает Дима. — Мне кажется, у тебя лучший английский в нашем потоке. — Поворачивается к своей девушке. — Если не брать в расчет мою Марью.

— Господи! Что это?! — Чересчур восторженно взвизгивает Вика, хватая Машкину руку.

Вытягиваю шею, чтобы тоже посмотреть.

— Это… — Теряется Сурикова, пытаясь отдернуть руку обратно.

— Божечки! — Охает Старыгина, рассматривая бриллиант на Машкином пальце.

— Я сделал вчера Маше предложение. — Поясняет Дима и притягивает растерянную подругу к себе. — Зимой у нас будет свадьба.

Вике с трудом удается проглотить вставшую комом в горле зависть и натянуть на лицо картонную улыбку.

— Поздравляю!!! Какие вы молодцы!!!

— Спасибо, — Маша смущенно отводит взгляд, принимаясь доставать тетради из сумки.

— Что там? Что там? — Охают Викины подружки.

— У нашей Маши кольцо!

Улей кипит. Слюна Вики брызжет в разные стороны.

В этом шуме я наклоняюсь к подруге и тихо говорю:

— Маш, я очень рада за вас.

Она поднимает взгляд от сумки и благодарно кивает.

— Спасибо…

В аудиторию входит преподаватель, и все рассаживаются по местам. Я сажусь позади Димы, чтобы не привлекать внимания. Больше всего боюсь, что меня спросят про американца. Но этого не происходит: лекция начинается рутинно, продолжается так же скучно и монотонно и заканчивается только через пару часов.

Как раз в тот момент, когда я собираюсь спросить у друзей, как мне лучше поступить в связи с исчезновением гостя, у меня в кармане вибрирует телефон. Достаю и смотрю на экран. Сообщение от Славы: «Зоя, мне пока некогда. Бонита, дочка хозяев, показывает мне океан. Встретимся в скайпе вечером. У меня уже будет утро)))»

Долго гипнотизирую глазами дисплей, затем пишу брату сообщение:

«Как дела?»

Степа: Привет, я сейчас с Челси. Она приехала проведать меня из общежития.

Я: Как ты устроился?

Степа: Здесь круто.

Я: Джастин живет в твоей комнате.

Стоит ли пугать их тем, что он удрал?

Степа: Тогда у меня к тебе будет просьба.

Я: Какая?

Степа: Нужно кое-что перепрятать)

Я: Пиво? Травка? Что-то хуже?

Степа: В шкафу, в коробке из-под обуви. Выкинь, пожалуйста, пока папа не увидел.

Внутри все холодеет, когда я понимаю, о чем идет речь.

Я: Степа! Как ты мог?! Почему ты не выкинул это раньше?!

Степа: Не знаю. Прости…

Я: Ты собирался вернуться к этому? Ты же обещал! Мне, маме, отцу!

Степа: Больше никогда, клянусь. Просто найди и уничтожь.

С силой свожу зубы, выключаю телефон и принимаюсь массировать пальцами виски. Что ж за день-то такой?! За что мне все это?

Джастин

Если в мире где-то существует умиротворение, то оно не во мне. Далеко от меня. В моей же груди пылает сейчас адский пожар. Голову будто тисками давят: «Что делать? Что делать?». Самое время для гениального плана, но его все нет и нет. Все мысли все равно сводятся к панике.

Эта страна, этот город, эти люди — это все совсем не то, чего я хотел. Сам загнал себя в угол, и теперь, куда не ткнись, везде тупик. Как не поступи — все дороги ведут к отцу, который непременно скажет: «Во-о-от, я же говорил тебе, кусок дерьма, ты без меня никто. Засунь уже свои желания себе в задницу и действуй, как Я скажу».

Ни за что. Не сдамся. Только не снова. Не в этот раз.

Я уже второй час блуждаю по улицам в поисках магазина, где можно бы было купить адаптер. Мое зарядное устройство, оно с простой американской вилкой, а в этой стране, будь она не ладна, все розетки совершенно другие. Аккумулятор на телефоне практически разряжен и вот-вот сдохнет, а я ругаю себя, что не попросил помощи у этой девчонки, Зоуи.

Да. Жалко было смотреть на нее, когда уходил. Похоже, она все воспринимает всерьез: глазищи огромные, перепуганные, нижняя губа дрожит. Может, и правильнее было договориться с ней, а не пугать своим побегом, но мне очень нужно было побыть одному, чтобы все обдумать.

Докуриваю последнюю сигарету и понимаю, что за последние полкилометра не видел еще ни одной урны. Окурок обжигает пальцы. Матерюсь и сворачиваю к какому-то парку, вот там-то скамейки и ящики для мусора почти на каждом шагу.

Сажусь на первую попавшуюся скамью, прячу руки в карманы и долго наблюдаю за людьми, неспешно прогуливающимися мимо. Многие из них разодеты так, будто собрались отмечать какой-то праздник: надели самое лучшее, нацепили сразу все украшения. Особенно женщины в возрасте: они обильно накрашены, их прически уложены лаком. Вот только никто не улыбается. Идут, глядя перед собой, смотрят под ноги сосредоточено, точно роботы. И ни до кого им дела нет.

И только молодежь здесь выглядит более расслабленно. Светлые лица, удобная одежда ярких тонов, даже тон их разговоров кажется веселым и более непринужденным. Девчонки, проходя возле моей скамьи, поглядывают и хихикают. И смех их не злой — он дружелюбный с долей смущения и заинтересованности.

Опускаю взгляд на кружащиеся по асфальту листья, наклоняюсь, беру в руку один, вытягиваю перед собой и долго рассматриваю. В кармане опять звонит телефон. Если мама будет так настойчиво трезвонить, она окончательно посадит мне аппарат.

Достаю смартфон и долго туплю, рассматривая экран. Рука предательски дрожит, зубы сводит, точно от зубной боли. «Фло» — написано рядом с фотографией миловидной брюнетки.

— Что? — Спрашиваю, наконец, снимая трубку.

— Не очень-то ты рад меня слышать, — говорит она.

И я представляю, как Фло капризно надувает губки. Всегда так делает, когда хочет добиться желаемого.

— Ты что-то хотела? — Пальцы свободной руки сами сжимаются в кулак.

— Слушай, Джаст… — Она вздыхает. — Видела сегодня твое фото. Оттуда. Ну, из этой дыры…

Оглядываюсь по сторонам. Теплый ветерок тихонько катит по асфальту клубок из желто-красных листьев, деревья колышутся, поливая все вокруг приятным расслабляющим «ш-ш-ш».

— И? — Начинаю терять терпение.

Неужели, позвонила, чтобы посочувствовать? Так мне всего этого дерьма не надо. Обойдусь уж как-нибудь.

— Знаю, ты сейчас будешь психовать, но я все равно скажу.

— Валяй. — Рычу я.

— Я знаю, как все уладить.

— Что именно?

— Я поговорю с твоим отцом, и он вернет тебя домой. Подожди, не отвечай. — Ее голос слегка дрожит. — Тебе придется принять его условия, но ведь мы с тобой снова будем вместе, а это самое важное.

— Фло, мы с тобой расстались! — Цежу сквозь зубы. — Напомнить из-за чего?

— Джастин, не будь столь категоричен. У нас с тобой просто небольшие разногласия. Все можно уладить.

— Ты поставила мне ультиматум! Либо я с тобой и возвращаюсь в бейсбол, либо иду к черту.

— Я просто думала о твоем будущем! О нашем будущем!

Меня захлестывает новая волна негодования.

— Ты говоришь, как мой отец. Вам обоим нужно все контролировать, всем диктовать свои условия. А кто-нибудь из вас интересовался, чего я-то хочу?

— Джастин, это все блажь. Ты же взрослый парень. После окончания учебы тебя ждут в Национальной лиге. А ты собираешься просто подарить свое место кому-то?

— А ко мне… Ты ко мне хоть что-то чувствовала, Фло? Забудь сейчас о бейсболе, о бабках? Я. — Сжимаю крепче телефон. — Что я для тебя значу?

— Джаст… — Она не может подобрать нужных слов. А ведь все давно уже ясно. Мы были вместе только потому, что наши родители много лет подталкивали нас друг к другу. Не было никаких чувств. — Джастин, я люблю тебя.

— Хм, — усмехаюсь. — Ну, тогда к чему нам условия?

— Не будь дураком! Ты сам все прекрасно понимаешь! Твой гребаный соккер в этой стране никому не нужен, ясно? Бросай эту дурь. Я поговорю с твоим отцом, и ты сможешь вернуться.

— Нет, Фло. — Шумно выдыхаю. — Мне незачем возвращаться. Пока.

И едва я успеваю сказать это, как в трубке становится тихо. Экран гаснет. А у меня в душе вместо пожара теперь бушует настоящий ураган. Срываюсь с места и быстрым шагом иду по дороге. Выхожу на какую-то оживленную улицу и дергаю дверь в первое попавшееся заведение.

— Кофе, пожалуйста. — Бросаю официанту.

Парнишка долго смотрит на меня, затем достает блокнот и уточняет:

— А…американо?

— Эм… Окей. — Киваю и достаю из заднего кармана джинсов мятую двадцатку. — И пачку каких-нибудь сигарет.

Сажусь за свободный столик и понимаю, что в помещении воцарилась оглушительная тишина. Мало того, что посетители прекратили общение меж собой, так еще и официант уставился на меня, как на пришельца.

— Что? — Спрашиваю. — Кофе. Сигареты. Пожалуйста.

Может, у меня в волосах листья запутались? Вряд ли.

— Онли… — блеет парнишка, указывая в мою двадцатку кончиком шариковой ручки, — онли… рашн мани. — Виновато улыбается, затем добавляет: — Плиз.

Вот же черт. И как мне это сразу в голову не пришло? И что теперь делать?

Шарю по карманам, достаю папину кредитку. Долго смотрю на нее и затем прячу обратно в карман. Не потому, что процент за обмен банк возьмет бешеный — это все ерунда. А потому что он сказал, что я без его денег не проживу. А мне жутко хочется доказать обратное.

— Простите, — встаю, убираю деньги в карман.

Придется уйти.

— Нет-нет, подождите. — Раздается со спины низкий мужской голос. — Я заплачу за вас. Можно?

— Не стоит. — Качаю головой, разглядывая его.

Незнакомец говорит с легким акцентом. Ему около сорока, он прилично одет, у него модная стрижка и хорошие, дорогие часы.

— Садитесь. Пожалуйста. — Он улыбается, затем поворачивается к официанту и что-то быстро говорит по-русски. Парнишка, кивнув, убегает выполнять заказ. Мужчина склоняет голову набок в легком полупоклоне. — Мне приятно было помочь вам.

— Спасибо… — Теряюсь я.

— Дальше по улице имеется обменный пункт, можете воспользоваться им, чтобы не попадать в такие ситуации.

— О, благодарю.

— Турист? — Оглядывается он, вставляя свою карту в терминал за барной стойкой.

— Вроде того.

Мужчина понимающе улыбается.

— Ну, тогда счастливого пребывания в России! — Убирает карту в кошелек, салютует мне, как военный, и, развернувшись, уходит.

— Спасибо, — говорю я его спине, которая еще видна сквозь прозрачную дверь.

А здесь живут довольно милые люди. Надо же.

Все продолжают пялиться на меня, поэтому я прочищаю горло и поворачиваюсь к телевизору, висящему на стене. Смотрю на экран внимательно, будто все понимаю и боюсь пропустить что-то важное. Кажется, идет какое-то шоу про врачей, потому что в зрительный зал затаскивают огромную вагину, обшитую розовой тканью. Двое мужчин в карнавальных масках, радостно размахивая руками, изображают кого-то вроде защитников организма, прогоняя микробов. А люди в голубых форменных халатах и еще одна забавно одетая женщина рассказывают что-то с серьезным видом.

Благодаря им интерес ко мне быстро ослабевает, и дышать становится легче. Посетители кафе хихикают, поглядывая на экран, затем канал меняется на музыкальный, а я замечаю, что кофе, принесенный официантом, оказывается не так уж плох. Чего не скажешь о сигаретах: едва закурив на крыльце, выйдя из кафе, я сплевываю — их будто духами нарочно облили. Как они это курят?

Проявляя упорство характера, я все-таки докуриваю эту мерзость по пути в обменник, который… так и не нахожу. Несмотря на то, что многие вывески пестрят иностранными названиями, нужное мне так и не появляется. Зато, свернув куда-то с главной улицы, я вдруг натыкаюсь на целый комплекс спортивных сооружений: стадион с искусственным покрытием, рядом поле поменьше, беговые дорожки, спортивные снаряды, перекладины, тренажеры за ограждением.

Я двигаюсь медленно, обхожу стадион вдоль сетки по кругу. Вокруг никого. На поле стоит тишина. Поэтому направляюсь к дальней маленькой площадке, где несколько парней играют в так называемый «квадрат». На них зауженные спортивные штаны, голубые футболки с какой-то надписью на спине, белые носки и бутсы.

Они не выглядят профессиональными игроками, еще и потому, как ведут себя — у них явно не тренировка, парни просто прикалываются, гоняя в квадрате двух «зайцев», то есть водящих игроков, которые пытаются отобрать мяч. А, значит, вполне можно и попроситься сыграть с ними.

Едва приближаюсь, в душе просыпается знакомый азарт. И даже невозможность объясниться не сможет меня остановить. Спорт — это универсальный язык, мощный инструмент укрепления мира и взаимопонимания, который объединяет людей, несмотря на границы, культуры и религии, учит терпимости и примирению.

Мяч, отлетающий от ноги одного из игроков и несущийся прямо мне в лицо, прерывает ход моих мыслей. Вытягиваю руки перед собой, растопыриваю пальцы и ловким движением перехватываю его. Игра останавливается, теперь все смотрят на чужака — на меня. Подхожу ближе, опускаю мяч на траву и останавливаю ногой.

— Можно… Могу я… поиграть с вами?

Ребята примерно моего возраста, может, чуть младше. Они подтягиваются, чтобы посмотреть на меня, и никто, кажется, не понимает, что я только что сказал.

— Можно мне, — объясняю на пальцах, — поиграть с вами?

— Америкос? — Это единственное, что мне удается разобрать, потому что далее идет набор непонятных грубоватых слов, которые могут обозначать абсолютно, что угодно, от «добро пожаловать» до «пошел к черту».

По их хитрым лицам трудно догадаться, как именно они настроены. Парни долго что-то обсуждают, спрашивают меня о чем-то, но мне приходится лишь знаками давать понять, что я ничего не понимаю.

— Ladna, — наконец, говорит один из них, — idi tuda.

И указывает на ворота. Они хотят, чтобы я встал в рамы? О’кей.

— Tuda, — повторяю на автомате и, счастливый, встаю в створ.

Парни почему-то не спешат делиться на команды. Они собираются возле линии штрафной. Один из них приносит еще пару мячей.

— Эй, а мы не будем играть? — Спрашиваю.

Но им, конечно же, совершенно непонятно, о чем я спросил. Не проходит и секунды, как в меня летит первый мяч. Не нужно даже делать шаг в сторону, чтобы поймать его — они будто специально целятся в меня. Ловлю его, чувствуя тяжелую отдачу в грудь, обхватываю крепко и под свист и смех возвращаю назад.

Удар, плотный и сильный, и в меня летит следующий снаряд. Пытаюсь сгруппироваться, но все равно получаю в живот. Мышцы протестующе ноют. Едва я разгибаюсь и отпускаю мяч, как вижу следующий. Они решили просто меня расстрелять. Ясно.

Сжимаю зубы и продолжаю принимать подачи. Мячи, летящие с невероятной скоростью, похожи на гири. Они оставляют пыль на одежде и синяки на коже. В грудь, в ногу, в плечо — удары становятся чаще и только сильнее. Но я не жалуюсь, не девчонка же. Сам виноват, что согласился. Не ожидал вот только, что они просто решат поиздеваться.

Не успеваю поднимать взгляд: едва принимаю один мяч, как выпрямляюсь и получаю вторым. Попадает больно, даже слишком. Юные футболисты ржут все громче, и я опять слышу обидное «америкос», и у меня уже скулы сводит от гнева. Думаю, бесполезно пытаться им что-то говорить, но свалить с позором — тоже не мой вариант.

И я продолжаю обороняться. В какую бы сторону не отклонялся, мячи летят точно в корпус.

— Гол! Гол! — Радостно кричат они.

Звери.

Шумят и свистят, дают друг дружке «пять» и спорят, кто следующий в очереди. Когда мне все это надоедает, развожу руками.

— С меня хватит, — говорю.

Но тут мне прилетает прямо в лицо. Искры из глаз, привкус крови во рту, и я понимаю, что разбита губа. Облизываю ее, но совершенно не чувствую — та моментально немеет.

— Все парни, — поднимаю руку вверх, — может, теперь сыграем?

Но вместо ответа следующий мяч прилетает прямо по яйцам. Дружный хор голосов и свист вторит моей нестерпимой боли. Складываюсь пополам и сжимаю зубы, чтобы не застонать в голос. Чувствую, как они по очереди, смеясь, подбадривают меня хлопками по плечу.

— Muzhik, — это слово они зачем-то повторяют дважды.

Зоя

Я сижу на крыльце. На той самой ступеньке, на которой увидела вчера впервые этого несносного американца. Где он теперь? Жив ли? Что задумал? Куда пошел? Никто, кроме него самого, не знает. Быть может, еще утром нужно было сообщить об исчезновении руководству университета, Челси или моим родителям. Но я этого не сделала. Дурочка.

И теперь сижу на лестнице, провожаю беспокойным взглядом каждый проезжающий мимо автомобиль и сгрызаю заусенцы почти под корень.

Нужно было нам сесть и серьезно поговорить. Нужно было, в конце концов, известить чету Реннеров о планах их непутевого сыночка. А если он больше не вернется? Если потеряется? Если попадет в беду? Я и только я буду виновата.

В тот момент, когда от страшных мыслей, лезущих в голову, у меня перехватывает дыхание, возле дома вдруг останавливается такси. Вскакиваю и со всех ног бегу навстречу. Из задней двери выходит Джастин. Его одежда вся в пыли, волосы всклокочены, на губе запекшаяся кровь.

— Расплатись, пожалуйста, — бросает он на ходу и проходит мимо меня.

— Что? — От растерянности у меня даже руки опускаются.

Американец оборачивается:

— У меня только доллары. — И ленивым шагом, вразвалочку, идет к двери. — Расплатись.

— Сколько мы вам должны? — Спрашиваю у водителя, наклоняясь к окну.

У меня трясутся руки.

— Тысяча. — Бормочет усатый таксист.

Шарю по карманам, достаю купюру и вручаю ему.

— А… откуда вы его привезли?

— Подобрал недалеко от университета. — Мужчина включает первую передачу, намекая, что разговор окончен.

— Спасибо, — тихо говорю я, делая шаг назад. — Но тогда почему так дорого?!

Но автомобиль уже сорвался с места и несется прочь от моего дома. Разворачиваюсь и бегу к двери. Джастин стоит, навалившись на стену, и гипнотизирует взглядом замок.

— Где ты был?! — Спрашиваю, чувствуя, как внутри меня тревога перемешивается со злостью.

— Открывай. — Безразлично говорит он, указывая головой на дверь.

— Я открою. Только скажи сначала, что произошло? — Протягиваю руку к его лицу, но парень отворачивается. — Что с твоим лицом?

— Я в порядке. Ясно? — Теперь синие глаза мечут в меня молнии.

— А что я скажу родителям? Как объясню твой внешний вид? Где ты был сегодня?

— Ты не сказала им, что я не ходил на занятия? — На его лбу множатся складочки.

— Нет. Никому не сказала.

— Зря. — Он снова отворачивается. — Давай, открывай.

— Сначала скажи мне, что произошло!

Тяжелый вздох.

— Все нормально, Зоуи. Просто открой чертову дверь и дай мне пройти!

Его густой бас пугает меня. Съеживаюсь.

— Тебе нужно обработать рану. — Говорю надломлено.

— Мне просто нужно в душ.

Я поворачиваю ключ в замке, дверь открывается, и мы входим внутрь. Дома никого, мама вернется только через полчаса, не раньше. У нас есть возможность поговорить без свидетелей, но Джастин остервенело сдирает с ног кроссовки, наступая себе на пятки, и поднимается наверх. Слышно, как хлопает дверь в его комнату.

«Что происходит?»

«М-да, расскажу родителям все, как есть. Пусть сами решают, как поступить с ним дальше»

Снимаю обувь и поднимаюсь к себе. Переодеваюсь. Солнышко за окном светит по-летнему ярко, но уже совсем не греет. Открываю форточку и долго всматриваюсь в пейзаж за окном. Становится вдруг так одиноко, что хочется выть. Разворачиваю к себе ноутбук, открываю и включаю музыку.

Слава обещал позвонить утром. Сейчас у них около шести утра. Буду ждать. Ждать.

Когда на экране вдруг начинает мигать входящий видео-вызов, в комнату неожиданно заглядывает мама.

— Привет, зайка, а где Джастин?

Все мои мысли только о том, чтобы ответить на вызов, пока звонок не сорвался.

— У себя должен быть. — Машу маме рукой и заношу палец над нужной кнопкой.

— Я заходила, его нет.

— Наверное, он в душе. — Предполагаю я.

— Ну, хорошо. Я пойду готовить ужин. — Она пожимает плечами, но не уходит. — Как первый день?

— Все нормально, мама. Расскажу потом, ладно? Мне Слава звонит.

— А… Ну, привет, ему.

И она скрывается за дверью.

Поправляю волосы, выпрямляюсь и нажимаю «принять вызов».

На экране появляется светлое пятно. Белая стена, рядом окно, на нем жалюзи. Больше ничего. Смотрю, недоумевая, чтобы это значило, но вот передо мной, наконец, появляется Слава. Поправляет одежду, садится и смотрит на меня.

— Привет, — улыбается он.

— Ты постригся? — Первое, что приходит мне в голову.

Я даже не сразу узнаю его. Привыкла к волосам, забранным на затылке в тонкий хвостик. К легкой небритости, выпирающим скулам на худом лице. А теперь передо мной сидит какой-то едва узнаваемый человек, коротко стриженный, гладко выбритый и совершенно далекий. Даже голос его кажется теперь чужим и незнакомым.

— Нравится? — Спрашивает Слава, поворачиваясь то одним боком, то другим.

— Э… да… — бормочу. — Только я, сколько ни уговаривала тебя постричься, ты не хотел, а тут…

— Здесь адски жарко! — Довольно восклицает он. — К тому же, Бонита учится на парикмахера и сделала это бесплатно. По-моему, у нее талант. Да?

— Бонита… — вздыхаю я, стараясь не забывать улыбаться.

— Да. Она милая. — Глаза Славы светятся. — Тебе бы понравилась.

— Даже не сомневаюсь.

— Точно тебе говорю, — кажется, он не расслышал сарказма в моей реплике.

— Как ты там устроился? — Провожу пальцем по экрану.

Жаль, нельзя провести так по его коже.

— Все замечательно! Сегодня иду первый раз в университет.

— Удачи тебе…

— Я и не переживаю. Бонита сказала, что главное для студентов по обмену — посещать все занятия. А пересдавать экзамены потом, в случае чего, можно будет аж трижды.

«Бонита. Бонита. Бонита». Улыбка сползает с моих губ. Становится жутко интересно глянуть, что там за девица.

— Как там твои дела? Как Челси? — Интересуется мой парень.

Зачем-то вздрагиваю, как от испуга.

— А Степа не сказал тебе?

— Что? — Слава хмурится. — Мы с ним еще не виделись.

— Челси не приехала. Вместо нее здесь ее брат Джастин. — Говорю и жду какой-нибудь реакции, но Слава только зевает, глядя на наручные часы.

— Понятно. А так можно?

— Видимо, да…

— И как он?

Действительно… Чтобы такого о нем сказать?

— Не знаю… — Пожимаю плечами я. — Обычный.

— Ну, ты помогай ему с учебой, куда деваться. — Слава улыбается. — Заодно и английский подтянешь.

— Разумеется, — смущаюсь я, подпирая рукой подбородок.

— Как я уже по тебе скучаю… — Произносит он мечтательно.

И мне сразу становится та-а-ак хорошо… Вот он, мой Слава, который умеет одним взглядом успокоить, одним словом поднять настроение.

— И я по тебе… — мурлычу и вдруг осекаюсь, потому что совершенно отчетливо понимаю, что что-то за окном перекрывает теперь поток света с улицы.

Медленно поворачиваю голову и, как ошпаренная, подскакиваю на стуле. За стеклом, прямо на крыше веранды, проходящей под моими окнами, стоит Джастин в одних коротких шортиках… Мамочки, да он же просто в трусах! Недовольно хмурит брови, затем протягивает руку и стучит костяшками пальцев в стекло.

Тук, тук!

Судорожно поворачиваюсь к экрану. Слава улыбается. Поворачиваюсь направо — Джастин хмурится и требовательно стучит в окно. Слева — Слава, он уже заинтересовался тем, что такое у меня происходит. Справа — Джастин. В трусах. И его стук все настойчивее.

— Что там? — Спрашивает Слава, продолжая улыбаться.

Видимо, не замечает испуг в моих глазах. Я молчу. Но новый стук заставляет меня вздрогнуть. Джастин злится и беззвучно требует его впустить. Выхода нет. Послушно встаю, поворачиваю ручку окна и открываю створку.

Полуголый американец ловко подтягивается, забирается на мой подоконник, а затем, минуя стол, спрыгивает сразу на пол и, молча, выходит в дверь. Трясущимися руками закрываю окно. Испуганно поворачиваюсь к ноутбуку. Моя нижняя челюсть отвалилась и больше не собирается захлопываться, но ужас, написанный на лице Славы, заставляет меня всю пойти красными пятнами.

— Это. Еще. Что?! — Выкатив глаза, восклицает он.