Глава 11

Джастин

Отпускаю ее, и все моментально возвращается на свои места. Вот лес, вот речка, вот мои одногруппники, каждый из которых, пользуясь случаем, спешит обнять, пожать мне руку или похлопать по плечу. А Зоя — она уже скрывается в толпе. Будто не было только что ее рук на моей спине, нежных ладоней шее, будто не слышал я ее дыхания возле своего уха и не чувствовал прикосновения носа к моей коже.

Сколько бы она не бежала от меня, как бы не прятала глаза, я теперь знаю: это объятие, оно что-нибудь да значило. И от осознания этого меня накрывает новой волной оглушительного счастья, которое моими же улыбками вдруг разбрызгивается на всех вокруг.

— Ура! Да! Да! Да!

— Мы сделали это! — Поддерживают парни. — Победа!

Мы пожимаем друг другу руки и расходимся каждый в сторону своего домика. Соревнования продолжатся завтра, а пока нам дают возможность немного отдохнуть. Умываю лицо, мою руки и безуспешно пытаюсь отмыть свои кроссовки под тем же умывальником, но, в конце концов, приходится бросить эту глупую затею — все равно по поводу красоты здесь никто не заморачивается. Тем более, что и другие иностранные студенты, с которыми случайно сталкиваюсь на дорожке — французы Поль и Жером, по уши перемазаны в грязи и не собираются ничего предпринимать по этому поводу.

Приветственно машу им рукой, сворачиваю к крыльцу, вхожу в домик и сразу окунаюсь в атмосферу веселья. Девчонки уже переоделись и привели себя в порядок. Ира пританцовывает возле стола под музыку со смартфона, Маша под руководством Димы маринует мясо в большой кастрюле, а Зоя, покачивая головой в такт мелодии, режет хлеб.

— Чем помочь? — Спрашиваю.

Зоя бросает на меня короткий взгляд и хихикает:

— Переоденься для начала.

— Сейчас будем разводить огонь и жарить не какие-нибудь ваши маршмеллоу, а хорошее мясо. — Калинин сбрасывает в кастрюлю нарезанный лук, туда же наливает немного уксуса и целый пакет уже знакомого мне кефира.

Морщусь от увиденного, но с удивлением отмечаю, что пахнет из кастрюли приятно.

— Стейки? — Интересуюсь.

Но, заглянув внутрь, вижу мясо, порезанное на квадратики.

— Shashlyk! — Громко говорит Маша.

И все они по очереди начинают повторять это странное слово по несколько раз, делая акцент на букве «Ы» — знают ведь, что я ее ненавижу. Она дается мне труднее всего.

— Shashly-yk, — пытаюсь произнести, наблюдая, как Машины руки тонут в кастрюле с сырым мясом.

Она перемешивает его вручную, не боясь того, что отмываться потом придется в холодной воде и из подвесного умывальника.

— Будет очень вкусно, — обещает Дима и высыпает с размаху в кастрюлю целый пакет специй.

Маша морщится и несколько раз чихает, едва успев подставить к лицу локоть.

— Bo-o-od’ zda-ro-va! — Дружно говорят ей ребята.

— Спасибо! Все-таки надо было утром мариновать, — шмыгнув носом, отзывается она.

— Все нормально, прожарим. — Дима берет со стола бутерброд, шлепает подругу по заднице и, довольный, разворачивается. — Тем более горячее сырым не бывает. И посоли побольше, Маш!

— Пересолим ведь, — отказывается она.

— Соли, говорю. — Подталкивает к ней солонку.

— Закон кухни: кто может, готовит обед. Кто не может, раздает советы. — Смеется Зоя.

Я все еще прокручиваю в голове «Bo-o-od’ zda-ro-va!», чтобы запомнить и суметь потом повторить при случае, когда Дима кладет руку мне на плечо и произносит:

— Давай, меняй колготки, и пойдем за дровами.

Девчонки хохочут, а я качаю головой. Шутник, блин.

Через десять минут мы уже мотаемся по лесу в поисках сухих веток. Дима находит в овраге здоровенное бревно. Если быть точнее, оно выглядит, как тоненькое, засохшее, сломанное ветром, дерево, но когда мы его приподнимаем, становится ясно — унести и надорваться будет непросто.

— Сколько всего у тебя татуировок, Дима? — Спрашиваю, согнувшись под тяжестью ствола, взваленного на мое плечо.

— A hren znaet! — Отвечает он. — В смысле, много. Не знаю точно сколько.

— Сбился со счета?

Кажется, свежей футболке тоже хана, потому что слышно, как от бревна с противным шуршанием отслаивается сухая кора.

— Я больше переживаю, что места для новых тату остается все меньше. Вот это беда.

— А… Набьешь мне что-нибудь?

— Легко. — Он поправляет бревно, и меня поводит в сторону. — Только напишем по-русски, идет?

— Хорошо. Тогда я пока придумаю, что именно хочу там видеть.

— Договорились.

Мы подходим к домику и видим, что Никита уже подтащил железный ящик на ножках — «мангал» поближе к столику под окном и наполнил его небольшим количеством сухих веточек.

— Ого! — Радостно восклицает он, оглядывая бревно, которое мы бросаем к ногам.

— Есть топор? — Интересуется Дима.

— Да. На кухне.

Через минуту мы уже все втроем стоим вокруг невысокого пня и решаем, как лучше разрубить дерево.

— Закон дров. — Вещает Калинин. — Умение рубить дрова растет прямо пропорционально количеству ударов топором по колену.

— Не хотелось бы, — вздыхаю.

— Я пошел разводить огонь, — бормочет Никита, быстро разворачивается и уходит к мангалу.

Я беру топор одной рукой возле лезвия, другой за конечную часть рукояти и поднимаю вверх чуть в сторону от головы. Наношу размашистый удар, и топор входит в дерево даже без отдачи в ладони.

— Вот. Самое главное — сила размаха, — усмехается Дима, закуривая.

Сначала обрубаю ветки от корней к вершине, потом работаю над тем, чтобы сделать несколько поленьев.

— Теперь ставь их вот так, — помогает мне «напарник», устанавливая полено на пень, — и коли. — Показывает он.

Мое тело разогревается в процессе работы, уставшие мышцы снова приходят в тонус. Расколов несколько поленьев, втыкаю топор в пень и вытираю пот со лба. Вижу, как смотрят на меня девчонки в окно. Ира с Машей, заметив мой взгляд, быстро отворачиваются. Зоя делает это с опозданием: сначала слегка вздрагивает, потом смущенно опускает глаза и нервно трет висок.

Через несколько минут, когда дрова нарублены, а огонь в мангале уже разгорелся, мы собираемся за столом. Девочки выносят бутерброды и очередной замысловатый русский салат. Дима разливает пиво по стаканчикам и передает каждому сидящему.

С моей стороны, а я сижу спиной к домику на деревянной скамье, хорошо видно, как возле каждого из домиков в густых вечерних сумерках веселятся люди. В их мангалах тоже горит огонь, и со всех сторон до нас доносятся музыка и смех.

Мы поднимаем стаканы, говорим какие-то тосты, пьем, затем просто болтаем, время от времени громко смеясь. Все наше общение — это смесь английского, русского и пошлой нецензурщины, но самое интересное — все всё понимают. И даже я.

Когда становится прохладнее, надеваем куртки и возвращаемся за стол. Пока Никита занимается мясом, насаживая его на тонкие, витые железные прутья, Дима с сигаретой в зубах травит байки и жарит нам сосиски, нанизанные на простые веточки. Я, не спеша, маленькими глотками пью пиво, а свободной рукой отгоняю комаров, которые кружат вокруг стола как шустрые бомбардировщики. Украдкой смотрю на Зою.

Она сидит на стуле напротив меня, обхватив руками колени, и ее глаза искрятся чистейшим серебром в отсветах луны, застывшей над макушками деревьев большим белым диском. Приятно пахнет дымом, угольки краснеют в черноте мангала, а ее голос плывет поверх всей этой атмосферы тихой рекой. Может, сказывается мое влияние, ведь мы общаемся каждый день, но я уже почти не слышу того забавного акцента, который резал мне слух в день нашего знакомства.

— Весь вечер он заставлял нас носить дрова, — рассказывает Зоя. — Мангала не было, мы просто выкопали яму ближе к берегу и там развели костер. Так вот все разошлись после полуночи, а Никита уснул, свернувшись калачиком, возле огня.

— Все было не так! — Вопит Медведев.

— А когда проснулся, у него лицо черное — все в золе! Видимо, ветром из костра надуло.

Мы дружно хохочем, а Никита тихо матерится, устанавливая прутья с мясом поперек мангала.

— А еще он сжег парням трусы! — До слез смеется Зоя.

— Это как? — Я чуть не давлюсь пивом.

— Они искупались в реке, а потом развесили их на веревке над огнем.

— Сколько не развешивай, все равно все сгорит! — Ворчит Никита. — Это закон костра!

А мы смеемся еще громче.

— Они обещали тебе отомстить в будущем году, так что береги теперь свои трусы, — хихикает Маша.

Мы чокаемся, пьем и уже чувствуем, как приятно пахнет от мангала поджаренным мясом. Честно, вот просто слюни текут от этого запаха. И не важно, сколько всего ты съел до этого, все равно этот аромат пьянит. И вообще, есть что-то такое доброе и душевное в этих посиделках. Они лучше, чем бездумное веселье в чьем-нибудь огромном доме с большим количеством выпивки и громкой музыкой. И кажется, можно бесконечно сидеть вот так вшестером за столом, покрытым дешевой скатертью, пить из пластиковых стаканов и есть что-то простое и непритязательное. Главное, чтобы друзья были рядом.

Еще бы этих комаров не было! Шлеп!

Охаживаю себя с размаху по шее ладонью. Как же они надоели!

— Там крем есть в домике. — Зоя поднимается со своего места. — И спрей. Набрызгаешь, и не будут кусать.

— Правда? — Выдыхаю. — Неужели, от этого есть спасение?

Она улыбается мне и скрывается в домике.

— Гитару, Зой! — Кричит Дима ей вслед.

— Хорошо!

А через минуту она появляется возле стола с гитарой и дезодорантом. Свет в доме остается гореть, поэтому комары, словно одурев, начинают биться о стекло над моей головой.

Зоя аккуратно ставит гитару на стул, затем подходит ко мне. Трясет баллончиком со спреем и приказывает:

— Закрой глаза.

Ммм… Я, конечно, мечтал услышать это при совсем других обстоятельствах, но… Послушно прикрываю веки и чувствую, как открытых участков моего тела касается влажное облачко. Пахнет средство достаточно мерзко, но если выбирать между ним и комарами, я выберу его и даже немного потерплю.

— Ну, — спрашиваю, открыв глаза, — кто сыграет?

Зоя закрывает спрей колпачком и ставит на стол.

— Кто-кто? — Смеется Маша. — Зоя, конечно!

— Ты?! — У меня челюсть съезжает вниз.

Зайка пожимает плечами и садится.

Маша подает ей гитару:

— Я знаю только двух человек, которые играют и поют одинаково гениально: это мой братец Пашка и наша Зоя.

— Почему ты молчала?

— Я… — Зайка обнимает корпус гитары и нежно проводит рукой по струнам. Она задумчиво скользит взглядом по столу, полному еды. — Я не знаю.

— Потому что Слава постоянно ее критиковал! — Не сдерживается Маша. — Не так держишь гитару, не так поешь, а аккорды «я, вообще, другие бы взял!» — Пародирует она низким голосом и всплескивает руками, но, заметив взгляд Зои, резко замолкает. — Прости…

— Это просто гитара. Просто музыка. — Говорит Зоя тихо-тихо. — Раньше мы с братом часто делились аккордами, пели, играли вечерами. А теперь получается очень редко… и только здесь, с вами.

— Зой, давай… — Маша очевидно просит какую-то песню.

Не понимаю ни слова.

Зоя

Бывало, с гитарой в обнимку мне удавалось отрешиться от любых проблем, расслабиться, забыться. Но так как Слава не особо одобрял это мое увлечение, а мне не хотелось его раздражать, то и инструмент я держала в руках в последний раз, наверное, год назад.

Зажимаю нужные струны, проверяю звучание и настройку. Музыка со всех сторон отвлекает, но я знаю, стоит только ожить гитаре в моих руках, и все это станет лишь фоном. Вдыхаю, выдыхаю, прочищаю горло. Готова. Последний раз оглядываю застывших в ожидании ребят.

Джастин смотрит на меня с интересом, в его глазах удивление, восторг и что-то очень похожее на боль. Он словно спрашивает: «Почему ты не рассказывала мне?» Но я просто не знала, стоит ли нам настолько сближаться, чтобы знать друг о друге так много.

С первым аккордом все встает на свои места. Пальцы помнят: они летают по струнам, как юркие маленькие птички, цепляются, дергают, аккуратно пощипывают, и вот это уже не механические движения — это мелодия, и она бежит, как ручеек, заставляя слушать сердцем. После тихого проигрыша вступаю:

Я вижу, как волны смывают следы на песке,

Я слышу, как ветер поет свою странную песню,

Я слышу, как струны деревьев играют ее,

Музыку во-о-олн, музыку ветра.

Играю неспешным «боем», пытаясь унять неизвестно откуда взявшуюся дрожь в коленях. Каждая новая нота меня успокаивает. Просто играю и с помощью струн ретранслирую свои эмоции в окружающий мир. Вкладываю в слова все свои чувства: грусть, нежность, радость, боль и любовь.

Здесь трудно сказать, что такое асфальт.

Здесь трудно сказать, что такое машина.

Здесь нужно руками кидать воду вверх.

Музыка волн, музыка ветра.[1]

Мой собственный голос тихим звоном отдается в ушах. Я не пою слова, просто отпускаю их на волю. Падаю будто в воду и тихо плыву. А выныриваю только тогда, когда на последних нотах меня оглушают аплодисменты. Если честно, больше всего этого не люблю — всеобщее внимание и комплименты. Приятно, конечно, но когда ты стесняешься, очень трудно переносить и пристальные взгляды, и громкую похвалу.

— У-уау… — Вырывается у Джастина. — Я ошеломлен.

А девочки наперебой начинают называть песни, которые я должна сыграть следующими, но, к моему счастью приходится отложить гитару — поспевает мясо, и мы все отвлекаемся на еду и разговоры.

— Вот так вкуснее, — подцепляю вилкой кусок мяса, жирненький, поджаристый, ароматный, макаю в томатный соус и подаю Джастину.

Он не берет вилку. Откусывает из моих рук, глядя прямо в глаза. А мне не по себе — никак не могу прочесть эмоций, что скрыты за этим взглядом.

— Время! — Вдруг спохватывается Никита. — Мы ж первыми договорились в баню идти! У нас всего час, собираемся!

Мы спешно доедаем мясо, заносим еду в домик, заливаем угли водой в мангале, берем полотенца, пиво и идем дружной компанией в сторону административных зданий. На площадке горят фонари, идет импровизированная дискотека. Придуриваемся, изображая танцевальные движения, и пару минут даже танцуем по-настоящему с краю площадки.

Случайно замечаю звезду вечера — Вика со своими подружками тусуются в компании Костыля. Тот, завидев нас, машет рукой. Вика же коротко кивает. Отвечаем тем же.

Потом Никита напоминает нам про время, мы покидаем площадку и направляемся к деревянному строению на самом берегу реки. Баньку уже натопили, но последним посетителям вряд ли достанется много жару, поэтому я радуюсь, что наша компания все-таки идет первой. Да и необходимость пропустить из-за этого танцы ничуть меня не пугает.

— Что такое «ба-ня»? — Спрашивает Джастин, разглядывая строение с узенькими окошечками.

— Это… такая сауна, — объясняет Дима, подталкивая его к входу, — только по-русски!

— Хм.

Предбанник встречает нас ярким светом, деревянной отделкой и широким столом со скамеечками. Все простенько, ровно, как и в прошлом году, разве что стало светлее. Оглядываемся.

За углом находится небольшая раздевалочка с крючками для одежды, а сразу за ней — дверь в парилку, которую тут же открывают и закрывают парни, споря, достаточно ли прогрелось помещение. Ставим бутылки на стол и замираем в нерешительности. Чтобы переодеться, нам нужно, чтобы мальчики ушли.

Но тех и не нужно уговаривать. Пока мы болтаем о своем, о девичьем, они со смехом топчутся в раздевалке. Оттуда слышатся шуточки и мужские подколки. Закатывая глаза, мы стараемся не обращать внимания: сплетничаем о том, что в прошлом году здесь закрылась какая-то парочка с филфака и не открывала дверь несколько часов, чуть не спровоцировав скандал, и о том, что у Маши теперь есть первая татуировка, но нам она ее пока не покажет — нужно раздеться.

Спустя минуту голоса парней замолкают, слышится скрип двери — они входят в парилку. Мы с предвкушением разливаем пиво и прислушиваемся. Делаем ставки на то, что же произойдет дальше. Минута, две, три, пять, и из-за двери доносится:

— О, май гад! О, май гад!

И нам не удается удержаться от смеха.

[1] — В. Цой — Музыка волн

Джастин

Эти русские совсем без башки! У меня и так от жары чуть глаза не лопаются, а они еще хлещут меня какими-то ветками с листвой, замоченными в кипятке. Нет, реально!

А ведь все так хорошо начиналось. Минута непринужденного разговора, сидя в до беспредела натопленном темном помещении, потом их удивленные возгласы, когда я сообщил, что хочу выйти, потому что у меня сейчас мозги от жары через уши вытекут. Потом их фразы о том, что я «не мужик», если не выдержу, и уверения в том, что «самый кайф» только начинается.

А теперь, когда я едва понимаю, что происходит, эти придурки приказывают мне лечь на полотенце лицом вниз и лупят букетами из веток и листвы.

— Это полезно.

— Терпи! — Говорят.

И я сжимаю зубы, чтобы не материться, когда горячие листья касаются моих ног, голой задницы, спины, плеч. Кажется, не выдерживаю и что-то кричу. Кожа горит, от меня идет пар и, едва приподнимаюсь, пот сбегает со лба прямо в глаза. Пытаюсь защищаться, но бесполезно — ветки под дружный смех проходятся и по моей груди.

— Какого…?

Но листья теперь легонько бьют по щекам.

Снова падаю на лавку. Crazy Russians! Терплю. И через несколько секунд понимаю, что мне… вполне хорошо. Тело расслабилось, а душа просит балалайку и плясать до утра под «Калинку», совсем как в наших фильмах про русских. Хотя за все время моего пребывания в России я не видел ни того, ни другого, но это мелочи.

— Этот готов! — Ржет Дима, когда я сажусь и устало вытягиваю ноги. — Эй, не расслабляйся, парень!

И выливает на меня остатки прохладной воды из какой-то посудины.

— За что? — Стону.

Но мне так хорошо, будто меня сварили, остудили и затем подали к столу на огромном блюде.

— Пойдем, похулиганим? — Предлагает он.

— Чего? — Вытираю ладонями пот со лба. — Вы только что избили меня метлами!

— Это называется venik! — Дима выглядывает за дверь и что-то говорит по-русски, затем оборачивается к нам. — Пошли!

— Куда?

— Быстрей!

Они выталкивают меня наружу, я пытаюсь задержаться у двери, чтобы вытереться и надеть трусы, но Никита выпихивает меня в общую комнату, где девчонки хихикают, закрыв лица руками. Что, вообще, происходит? Какого черта? Я судорожно пытаюсь прикрыть хозяйство руками в то время, как голые парни толкают меня к выходу.

— Сейчас будем нырять!

Невольно останавливаюсь:

— Куда?

— В реку!

— Что?!

Но мы уже вываливаемся наружу. Вечерний воздух кажется прохладным и свежим, он обжигает легкие и приятно бодрит. Я словно подхватываю азарт, которым делятся со мной эти чудаки, ступаю по траве сначала осторожно, затем увереннее. В свете луны не боюсь, что буду застигнут врасплох совершенно голым, и медленно иду к реке.

С ума сойти! Не верю, что делаю это…

— Кто последний, тот трусливая американская задница! — Вопит Дима, разбегается и летит к воде.

— Ах, ты сукин сын… — Под веселый смех Никиты и раздающиеся издалека звуки музыки бросаюсь за ним.

Несколько шагов, холодный влажный песок, в который проваливаются пятки, плеск воды, разрывающий тишину, и… я падаю в воду. Горячее тело ныряет в прохладу и проваливается сразу на глубину. Проворно отталкиваюсь ногами и выплываю.

— Вау! Это ни с чем несравнимо. Вот это кайф!

Вода в реке жутко холодная, но я не мерзну. Она пахнет рыбой или чем-то вроде этого и не удерживает меня на поверхности, как это происходит обычно в море. Волн тоже нет, лишь абсолютная гладь. И мелкая, едва различимая, рябь проходит по поверхности, преломляя лунный свет, полоской протянувшийся вдоль реки.

Мы плывем и плещем водой друг в друга. Смеемся до хрипоты, обзываемся, снова ржем. Быстро окунувшись еще раз, выходим и идем обратно. Девочки снова послушно отворачиваются, позволяя нам пройти в раздевалку. Там, толкаясь, мы вытираемся, одеваемся и выходим к столу.

Только в этот момент я замечаю, что они переоделись в купальники и обернулись полотенцами. Зоя сидит на скамейке в красном купальнике, точно как в «Спасателях Малибу», и я не могу не отметить, что в этом одеянии хорошо видны все ее выпуклости и изящные изгибы.

Мы садимся за стол, выпиваем, болтаем. Точнее, я слышу, как они разговаривают, а сам про себя мечтаю о том, чтобы мне кто-нибудь вернул способность изъясняться членораздельно или хотя бы дал по башке, чтобы спуститься с небес.

— Теперь наша очередь, — говорит Маша.

Они встают и проходят мимо нас. Как бы это не выглядело, я не могу себя сдержать — провожаю взглядом круглую попку Зои, наполовину прикрытую полотенцем. Боже, как она двигается при ходьбе… Мне теперь самому прикрыться бы чем-то…

— Ага. Голову не поворачивает, зато глаза — бам-бам-бам, чуть за Зоей в баню не ушли! — Дима подвигает мне стакан.

— Иди ты. — Беру пиво нетвердой рукой.

Делаю пару глотков и качаю головой.

— Да… — Протягивает Калинин. — Хочешь, спрошу, не нужна ли ей там помощь? Вдруг Зою некому попарить веником?

— Вот гад. — Ржу я, толкая его в плечо.