Глава 28
Самолет отрывается от земли, и зеленые леса, заснеженные поля, дороги и крыши домов постепенно превращаются лишь в точки, квадратики, линии и хитрые завитушки. Еще через несколько минут загадочная Россия кажется уже большим серым полотном с темно-синими водоемами, припорошенными густой ватой из облаков.
Где-то в салоне кричит ребенок, пожилой мужчина ворчит себе что-то под нос, стюардесса воркует с кем-то из пассажиров, а я перевожу наручные часы и просто закрываю глаза. Пытаюсь отрешиться от этих звуков.
Сквозь закрытые веки вижу Зою. Она остается стоять на месте, а я ухожу, в который раз оглядываясь. Ухожу. Ухожу… Скрываюсь за поворотом, сажусь самолет, зажмуриваюсь и все равно вижу ее. Вижу…
Клянусь, если бы она попросила остаться, я бы сделал это. Мне даже хотелось, чтобы Зайка сказала мне, что не отпустит. Но этого так и не случилось. «Если бы… если бы…» — да что об этом говорить, когда ты уже летишь обратно домой? Теперь остается только ждать, когда мы встретимся снова.
Под жалобный детский писк я стискиваю челюсти.
Оказывается, это еще больнее, чем получить удар в пах на футбольном поле. Привкус ее поцелуя еще на моих губах, а в душе такая пустота, будто меня в пропасть кинули, и я все лечу, лечу и не могу остановиться. Такая боль, словно сердце из груди вырвали, а на его месте рана зияет, через которую все кровоточащие внутренности видно.
Прикусываю губу, а ощущение такое, что меня через мясорубку проворачивают. Медленно, со знанием дела, смакуя каждое движение и наслаждаясь хрустом костей.
В самый центр груди здоровенным ледорубом ударяют. И с каждым разом все сильнее. Это невыносимо.
Меня буквально разрывает на части от мысли, что мы с Зоей больше не будем дышать одним воздухом. Открываю глаза и не вижу ничего и никого, кроме моей Зайки.
— Ну, и жарища, сегодня, не правда ли? — Спрашивает худой незнакомец, когда мы, спустившись по трапу, устраиваемся в небольшом автобусе, который довезет нас до здания аэропорта.
— Да. — Вымученно улыбаюсь. — Жарковато.
— Два дня в командировке в России чуть не свихнулся. — Он картинно смахивает капельку пота со лба. — Как они, вообще, выживают в таком холоде?
Поворачиваюсь и внимательно оглядываю мужчину с головы до ног. Типичный американец: широченная улыбка, не самый модный, но дорогой костюм, швейцарские часы и легкий загар на ухоженной коже.
— Не знаю. — Отвечаю.
У меня пропадает все желание продолжать этот «непринужденный» разговор. Отворачиваюсь прежде, чем он произнесет еще хоть слово. Как только автобус останавливается, быстрым шагом иду к зданию аэропорта.
— Сынок, — легкое похлопывание по плечу.
Отец чисто выбрит, наряжен в очередной безумно дорогие брюки и голубую рубашку, каких у него, наверное, миллион, и пахнет одеколоном. Он даже не снимает солнцезащитных очков, чтобы поприветствовать сына.
— Привет, — бурчу себе под нос, поворачиваюсь к матери и заключаю ее в объятия.
То ли я вырос, то ли она уменьшилась. Все те же нелепые кудряшки в стиле Мерилин Монро, те же сладковатые духи и чуть припухшее лицо после очередной подтяжки — кажется, мама не изменилась. Но вот ее выражение лица при взгляде на меня трудно назвать привычным.
— Оу, милый. — Щебечет она, хлопая ресницами. — Тебе бы постричься… Так оброс…
— Надеюсь, не прямо сейчас?
Она разражается смехом.
— Нет, конечно!
Пока мы идем к машине, вспоминаю, как сильно меня тянуло сюда. Это сродни острому желанию увидеть и убедиться: да, это всё оно — то, чем я жил девятнадцать лет своей жизни. Мягкий, влажный океанский воздух, ласковое солнце, прохладный ветер, огромное светло-голубое, кажущееся почти бесконечным, небо. Все, что я впитал с молоком матери, и что неудержимо манило обратно.
Родина.
По дороге до дома я ощущаю себя туристом. Заново оглядываю здания буквально всех цветов радуги и совершенно разной архитектуры. Современные высотки, бетонные коробки, домишки, хранящие мексиканские, испанские и даже индейские традиции Южной Калифорнии.
Яркие красные трамвайчики, фонтаны, пальмы, клумбы с цветами. Музеи, рестораны, шумные ярмарки с палатками на колесах, церквушки. Сады, парки, набережные, памятники старины. И отовсюду доносится речь на родном языке.
Меня охватывает необъяснимое чувство. Я будто заново влюбляюсь во все это.
Особняк Реннеров встречает нас прохладой каменного пола, привычным уютом и радостным визгом сестры. Та бросается на меня с разбегу и виснет на шее.
— Джас, тебя не узнать! — Смеется, заливаясь. — А какой ты бледный! Вот, что значит солнца полгода не видеть!
— Да уж, ты тоже изменилась. — Теряюсь я.
Кто-то подменил мою сестру, и сейчас эта девица, в которой я едва узнаю прежнюю Челси, пытается вести себя со мной так, будто мы сто лет знакомы.
— Брось! — Отмахивается она, и тут же кружится, позволяя рассмотреть похудевшие бедра, обтянутые коротенькими шортами, выгоревшие, словно облитые солнцем, волосы и то, что успело появиться в ее лифчике, прикрытом коротким топом.
— Уезжал, ты была зубрилой в растянутой бесформенной футболке и очках, — усмехаюсь, — а теперь… топ-модель…
Она снова запрыгивает на меня и смеется. Прижимаю сестру к себе, довольный тем, что хоть кто-то радуется моему приезду.
— Не надо, не дави на него, Ли, — доносится из гостиной. — Все завтра, хорошо? Пусть мальчик отдохнет с дороги. Неужели, твой бейсбол не может подождать хотя бы денек?
Отпускаю Челси, беру сумку и поднимаюсь на второй этаж.
— Он все еще надеется, что ты вернешься в бейсбол? — Спрашивает Челси, догоняя меня.
— Видимо. — Хмыкаю я.
Открываю дверь и замираю. Вот она. Моя обитель. Много света, воздуха, солнца. Все привычное и удобное. И как я без всего этого обходился?
Швыряю сумку на пол, вхожу и падаю на кровать лицом вниз.
Челси что-то говорит, рассказывает, что Степе разрешили продолжить обучение в Штатах, а у меня нет сил, даже пошевелиться. Мне будто руки и ноги ампутировали. Чувства ампутировали. И меня самого тоже, если такое вообще возможно.
Меня словно не существует. Вот эта оболочка лежит на кровати, что-то мычит в ответ на реплики сестры, может даже пошевелиться, если очень захочет.
А внутри нее я заперт. Как внутри бутылки. Кричу, бью ладонями о поверхность, пытаюсь привлечь хоть чье-то внимание, но меня никто не слышит. Все звуки тонут в тишине. И тоска острым лезвием поднимается откуда-то из глубины желудка все выше и выше. И разрезает меня напополам. И губы хочется в кровь искусывать, от боли корчиться, стонать, выть… А нельзя. Не поможет.
И вообще, не пристало мужику валяться и корчиться. Тем более, реветь, как девчонке. Зубы сжал и терпи. Даже если сердце больше не хочет биться без нее. Пока не сдохнешь, терпи. Терпи.
* * *
Время около полуночи. Со мной сестра и ее парень.
Мы идем по пляжу. Под ногами песок. Он светится белым в лунном свете. Кругом, куда ни глянь, тусовки. Костры, танцы, бочонки с пивом, музыка, еда, компании подвыпивших студентов на капотах машин, запах травки.
Мне непривычно душно после русских холодов. Расстегиваю верхние пуговицы рубашки-поло, взъерошиваю волосы. Меряю ногами пляж, фотографирую все, что еще можно сфотографировать в такой темноте, и отправляю снимки своей девушке.
— Привет! — От одной из компаний отделяется мощная фигура. Узнаю своего приятеля Брайана. — Чувак, как дела? — Спрашивает он, сжимая мою ладонь в крепком рукопожатии.
— Нормально. — Пожимаю плечами.
Смотрю в сторону их компании и замечаю Фло, которая стоит возле одной из машин в коротком белом платьице. Она отпивает из стаканчика и салютует мне, но не делает больше никаких движений в надежде, что я сам подойду к ней. Но я этого не делаю. Перевожу взгляд на Брайана, чье тело буквально лопается от мышц, обтянутых тонким хлопком майки.
— Ну, как? Вырвался, наконец? — Он протягивает мне свое пиво, но я отказываюсь, вежливо мотая головой. — Здорово твой отец над тобой прикололся! Мы все переживали.
— Все хорошо. — Прочищаю горло. — Мне даже понравилось.
— А вот это интересно. — Брайан переворачивает кепку козырьком назад. — Эй. Ты чего такой серьезный?
— Что? — Переспрашиваю задумчиво.
Языки костра, крики, музыка сливаются в большое шумное пятно звука и света.
— Ничего. — Ржет он и хлопает меня по плечу. — Похоже, тебе нужно немного прийти в себя. Посидишь с нами?
Поднимаю глаза и снова встречаюсь взглядом с Флоренс.
— Нет, спасибо. — Сглатываю. — Мы еще прогуляемся.
— О’кей, братишка. — Еще один толчок от пьяного дылды. — Так, когда ты возвращаешься?
Они все ждут, что я вернусь в команду.
— Ох, — вздыхаю. — Посмотрим.
— Ну, ясно, давай, счастливо тебе! — Бросает он и удаляется.
Никогда наши разговоры не были такими короткими, как этот, но меня, честно признаться, все устраивает. Разворачиваюсь и догоняю сестру со Степой.
Прежде, чем остановиться, мы гуляем еще с полчаса. Рассказываем друг другу о своих приключениях и громко смеемся. Брата Зои почему-то очень забавят истории об охоте, и он неустанно хвалит мою стойкость. А мне не совсем это понятно, потому что было скорее весело, чем трудно.
Наконец, мы бросаем вещи и садимся прямо на песок. Я открываю бутылку пива и делаю несколько жадных глотков. Но долгожданное расслабление, которого я так ждал, не наступает ни через пятнадцать минут, ни даже через полчаса.
Сестра со своим парнем ложатся прямо на спины, смотрят на небо и болтают, перекидываясь шутками и забавными подколками. На английском, на русском. Они сияют в свете луны ярче любых звезд.
Встаю, подхожу к кромке воды, куда налетают и разбиваются большие пенные волны. Меня лупит ветер, соленые брызги по лицу хлещут. Нехорошо. Задыхаюсь. А шум океана по мозгам грохочет. Качаюсь, как тростинка на ветру. А над головой глаза Зои светятся в ночном небе.
«Как там она?»
Ноги дрожат, руки не слушаются.
Всё не такое. Меня душит раздирающая тоска. Всё не то. Без неё песок холоднее, воздух не такой свежий, ночь не такая яркая. Без неё для меня океан высох. Его больше нет. Всё потеряло свой смысл.
Кто-то осторожно касается моей руки. Я вздрагиваю, и сердце, как побитый пёс, прячется куда-то глубоко под ребра. Пусть это будет она… Она…
Но это всего лишь сестра. На фоне полыхающих костров ее изображение размывается и кажется почти нереальным. Не сразу понимаю, что это мои слезы всему виной, но когда осознаю, уже поздно — Челси прижимается к моему предплечью лбом и с силой стискивает пальцами руку.
— Однажды я на спор начала изучать русский язык. — Говорит и тяжело вздыхает. — Получалось не очень, но мне жутко хотелось себя преодолеть. Уметь что-то, чего не могут другие, удивлять. Со временем интерес рос, как и желание открывать для себя новые горизонты, и я записалась в программу. Мне дали адрес и номер русской девочки, которая должна была стать моей подругой по переписке и обмену.
Я медленно поворачиваюсь к сестре. Ее губы подрагивают, на них расползается улыбка.
— Думала, будет прикольно, если мы с ней пообщаемся, и получится съездить в гости. А потом я случайно увидела ее брата и… влюбилась. — Челси качает головой, вспоминая. — В тот день я позвонила Зое, но планшет оказался на кухне, и мне ответил Степа. Тогда мне не было известно его имя. Парень просто ответил на звонок, но его английский был настолько ужасен, а мой русский кошмарен, что мы почти не понимали друг друга.
Я оборачиваюсь. Степа все еще лежит на песке, заложив руки за голову. Кажется, он пересчитывает звезды. Или просто дает нам возможность поговорить.
Сестра продолжает:
— В общем, он забрал планшет, вылез на крышу, и мы проговорили несколько часов. Почти жестами. На странной смеси двух языков и фраз из фильмов. Степа показывал мне звезды и спящий город, а я, как завороженная, смотрела на него самого. — Она глубоко вдыхает и выдыхает. — Ничего не значащий разговор, о котором никто даже не узнал. Всего пара часов наедине с незнакомцем. Но я жила этим воспоминанием целый год, понимаешь? Я собиралась в Россию с одной главной целью — увидеть его. И даже не знала, что он сам едет сюда. Но обстоятельства… они сложились так, как сложились.
Челси отпускает мою руку, обходит меня, встает напротив и смотрит прямо в глаза:
— Люди, предназначенные друг другу, все равно встретятся. Океаны, границы, визы, законы, предубеждения — все это ничто перед движущей силой любви. — Она бросает взгляд на своего парня, и в ее глазах плещется тихая нежность. — Мы встретились. И бросать свою страну не было его мечтой. Но он здесь. Преодолевает все трудности как настоящий мужчина. Чтобы быть рядом со своей женщиной. — Сестра гладит меня по груди и задерживает ладонь на сердце. — Сила духа — это не национальность. Это вот здесь. Слышишь, как бьется?
От ее руки становится очень тепло и легко.
— Where there’s a will, there’s way. — Добавляет она с улыбкой, которая вселяет в меня надежду и дает разом ответы на все вопросы.
«Было бы желание, а возможность найдется» — повторяю я про себя несколько раз прежде, чем расцеловать ее и крепко обнять.
Зоя
Дом пуст без него. Мое сердце тоже. И я сама пуста.
Как зомби, на негнущихся ногах спускаюсь к завтраку.
— Доброе утро, зайка! — Весело приветствует мама.
И не подозревает, что мне эти слова, что ножом по сердцу. Потому что Он так меня называл. Или называет. Уже не понимаю. Всего сутки без него, но всё потеряло смысл.
— Привет, мам. — Отзываюсь.
И обрушиваюсь на стул, как мешок с картошкой.
— Привет, боец. — Папа чмокает меня в макушку и садится за стол.
Чай. Свежие оладьи со сметаной. Варенье. Мёд.
А мне кусок в горло не лезет.
Перед глазами Его завтраки: сэндвичи, яичница с беконом, тосты, панкейки, вафли, хлопья. Его шутки. Его поцелуи.
— Как настроение? — Наигранно весело спрашивает мама.
— Люд… — ворчит отец, понимая, что все это приводит меня в еще большее уныние.
— Миш, — голос мамы звучит надрывно, — у меня сын в Америке остался, и дочь собирается уехать! Не беси меня лучше!
— Не видишь, плохо ребенку?
— Вижу. Вот и пытаюсь поднять ей настроение. — Она бросает полотенце на спинку стула и садится.
— Не ругайтесь. — Говорю тихо, не поднимая глаз от тарелки. — Все хорошо, я в порядке. Правда.
— Да где уж в порядке? — Кружка в руках мамы дрожит, звонко ударяясь о блюдце. — Я сама по нему уже скучаю. Представляю, что с тобой творится!
— Люд, — просит папа, касаясь ее руки.
— Что Люд? Что Люд? — Не выдерживает она. — Он что, не мог побыть здесь все лето? К черту эти визы, документы, всю эту… — она запинается и, наконец, произносит то, что никогда раньше себе не позволяла: — Всю эту хрень!
— Мам, — вступаю я.
— И не мамкай. — Она всхлипывает, роняя ладони на стол. — Скажи ей, отец!
— Что сказать? — Вздыхает он, отодвигая от себя тарелку с оладьями.
Я внимательно смотрю на него.
— Скажи, как это старый хрыч…
— Да не старый он!
— Как этот старый хрыч, — не унимается мама, — просил тебя выгнать его сына обратно в Штаты! Как деньги предлагал, чтобы ты его уговорил вернуться! Он. Всё он! — Она разводит руками. — Разлучил их.
Папа смотрит на меня виновато.
— Мам, все нормально. — Пытаюсь улыбнуться. — Знаю я всё. И могла бы удержать Джастина силой, уговорить его не уезжать сейчас, а сделать это позже. Но… он же сам этого хотел, ведь так? Его отъезд в Россию в свое время был спешным, против воли. И он соскучился по всему, что оставил там. В Америке его дом, семья. Подумай об этом.
Я опускаю взгляд, беру чашку и маленькими глоточками пью чай с лимоном. Родители молчат. И лишь спустя минуту они снова приступают к еде.
Так мы переживаем утро.
* * *
— Отличного дня, заяц, — бросает мне на прощание отец, когда я выхожу из машины возле универа.
— И тебе, папа. — Наклоняюсь и прежде, чем закрыть дверцу, тихо говорю: — И спасибо тебе за всё. Знала, что ты не подведешь.
Он просто кивает.
А я закрываю дверь, разворачиваюсь и иду вверх по ступеням. В груди такая тяжесть, что с трудом удается дышать. Каждые две минуты проверяю телефон, ожидая новой весточки. Прохожу мимо Славы в коридоре. Мы с ним взаимно игнорируем друг друга.
Входя в нужную аудиторию, даже не пытаюсь натягивать на себя маску беззаботности. Мне плохо, мне больно, и я не пытаюсь этого скрывать. Душа висит на ниточке, которая цепляется за израненное сердце. Совсем недавно такое большое и окрыленное, сегодня оно свернулось до размеров наперстка и боится сделать лишнее движение, чтобы не рассыпаться у всех на глазах.
— Привет!
— Привет, Зоя!
— Ну, как ты?
— Он уже уехал, да? Вот беда.
Отвечаю на эти реплики коротко. Каждое новое напоминание о Джастине отрезает от моего бедного сердца по кусочку.
Всё вокруг то же самое. Люди все те же самые. Обстановка, столы, стулья, снег за окном и даже весеннее солнце. Но все равно пусто, потому что Его нет. И каждый новый вдох — испытание, каждый новый день — еще одна маленькая жизнь без него.
— Привет! — Маша выглядит такой обеспокоенной, что мне становится стыдно за то, что заставляю ее волноваться.
Она обнимает меня, а Димка кладет свою тяжелую руку мне на макушку. Благодарю Всевышнего за то, что не приходится рассказывать о том, что у меня внутри прямо сейчас, ведь начинается лекция.
— Hello, students, — приветствует нас Станислав Вячеславович.
А я мысленно отнимаю десять часов, чтобы понять, который сейчас час в Калифорнии.
Занятие продолжается. Оно кажется бесконечным. А я, глядя в тетрадь, продолжаю убивать свою грусть силой воли.
Джастин целует меня после вечеринки, мы сидим на крыше моего дома, поем песни на турслете, идем пешком в универ, катаемся на скейте, едим мороженое в кафе — эти воспоминания преследуют, они меня душат.
Слушаю вполуха, о чем вещает преподаватель. Продолжаю пялиться в белый лист бумаги, расчерченный клеточками. Изредка принимаю участие в разгоревшейся дискуссии по поводу грамматики, давая короткие, односложные ответы.
Головы не поднимаю. Мне не нужны их сочувственные взгляды.
— Зой, — окликает меня Вика на перемене, когда мы идем в столовую. — Постой, пожалуйста.
Сжимаю челюсти. Только ее ехидных издевательств мне сейчас не хватало.
— Что? — Оборачиваюсь.
Собираюсь с духом.
— Я… — Молчаливая в последнее время Старыгина теперь и вовсе выглядит растерянной. — Не подумай ничего плохого. — Она нервно поправляет прическу. — В общем, я просто хотела сказать…
— Говори. — Выдыхаю устало.
— Прости меня, ладно? — Девушка закусывает губу.
— Ладно. — Отвечаю спокойно. — Только я на тебя не обижалась.
— Все равно прости.
Киваю. Кажется, она вполне искренна.
— Прощаю.
— Спасибо. — Ее лицо проясняется.
— Всё? — Спрашиваю.
— Всё. — Подтверждает она.
Разворачиваюсь и иду прочь.
— Зоя! — Восклицает Вика.
«Ну, что еще?». Останавливаюсь, оборачиваюсь.
— Всё будет хорошо! — Добавляет она, складывая руки на груди.
— А… Ага… — Киваю я и иду обедать.
* * *
К концу занятий я истощена во всех смыслах. Ребята везут меня к себе в кафе, где пытаются напоить кофе с булочками и десертом.
— Папа Димы, наверняка, сможет договориться, чтобы ты смогла улететь к Джастину раньше, чем начнется обучение. У него везде знакомые, да, Дима?
— Я не волшебник, но спросить могу, — послушно кивает парень.
— А я не сумасшедшая, чтобы пускаться во все тяжкие. — Возражаю, ерзая на диванчике. — Это первые дни без него тяжело, а дальше привыкну.
Продолжаю мешать кофе. Ложка совершает тысячный оборот в кружке, а мне все никак не удается остановить ее движение. И почему расставаться со Славой было совсем не так сложно? Тогда я отпустила его и просто скучала, а после отъезда Джастина даже дышать получается через раз.
— Так, ладно. — Хмуро заключает Маша. — Мы опять теряем пациента. Зоя, Зоя, поговори с нами. — Она кладет свою руку на мое запястье. — Оставь ты в покое эту ложку. Пожалуйста!
— Она ушла в астрал, — протягивает Дима, водя ладонями перед моим лицом.
Серость. Серые фигуры, дома, машины. Все стало серым. Я наблюдаю за движением транспорта через стекло, ожидая хоть чего-то, хоть какого-то всполоха света, что выдернет меня из падения в бездну отчаяния.
— О, Никита с Ирой. — Дима машет руками в окно.
Но я по-прежнему не вижу никого. Все цвета померкли, и мир стал совершенно тусклым.
— Вы где так долго? — Спрашивает Маша, подвигаясь, чтобы ребята могли сесть.
— Гуляли. — Звучит ответ. — Солнышко припекает, в воздухе пахнет весной, грех на машине ехать в такую погоду.
— У нас Зойка совсем раскисла. Может, прогуляемся куда-нибудь? А то не хотелось бы сразу электро-шокер использовать, чтобы привести ее в чувство.
Ложка замирает в моей руке, когда Никита садится напротив, наклоняется на стол и уставляется мне прямо в глаза.
— Зой. У меня тут дело к тебе, важное.
— А? — Бормочу, словно во сне.
— Я с утра не могу до Джастина дозвониться. — Он расстегивает пальто. — Клуб хочет с ним контракт подписать. Премьер-лига, очень хорошие деньги и перспективы, конечно же.
— Что? — Мое сознание мгновенно проясняется.
— Я говорю, руководство футбольного клуба твоего американца хочет. Понимаешь? — Он усмехается. — Я хочу ему это сообщить, а он с утра вне зоны доступа и в соцсетях уже сутки не появлялся.
— А что… так можно? — Мое сердце подскакивает, трепещет, снова увеличивается в размерах. — Он же… иностранец…
— Ну, ты даешь, Градова! — Никита отпивает прямо из кружки Димы. — Сколько у нас в стране легионеров играет за разные клубы?
— То есть…
Меня осеняет.
— Да. — Смеется он.
Возможно, я не столь значимый повод, чтобы вернуться в холодную Россию. Но футбол… футбол… разве не об этом он мечтал?
И в это мгновение все мое тело покрывается гусиной кожей.
Я буду уговаривать. Буду просить его, умолять. Не ради меня, ради своей мечты он может приехать. Я бы всё за это отдала!
Под аккомпанемент голосов и переглядываний ребят достаю из кармана телефон и судорожно набираю номер Джастина. «Вот он, наш шанс, разве нет? Ты сможешь остаться. Мы сможем быть вместе. Ты продолжишь здесь учебу. Я помогу тебе. Мои родители помогут. Ты сможешь заниматься любимым делом, быть в нем лучшим. Больше никакого ненавистного бейсбола. Слышишь? Ну, пожалуйста, будь на связи, возьми трубку»
Но телефон, как назло, заунывным голосом сообщает, что абонент не доступен. Снова и снова. Я судорожно набираю еще и еще. Издевается. Точно издевается!
Ребята смотрят на меня обеспокоенно и уже даже как-то жалостливо. И эйфория от грандиозной новости тоже постепенно сходит на нет, обмакивая меня с разбегу в жестокую реальность.
«Нет, ничего не будет. Какой американец в здравом уме вернется сюда? Размечталась. Он сейчас там, далеко, и у него тысячи возможностей, чтобы сравнить и сделать выводы.
Глупая…
Выставила себя посмешищем. Готова была унижаться, просить его вернуться. Ради чего?»
Дрожащей рукой кладу телефон на стол и отодвигаю от себя подальше. Нужно бросить эти наивные мечты и надежды. «Если хочешь быть с ним, дождись возможности встретиться и посмотри, как все будет складываться дальше. Наберись терпения, Зоя».
Понимаю, что все притихли, и медленно поднимаю глаза. Мне жутко стыдно. Я боюсь увидеть осуждение в глазах друзей, но они все замерли и даже не смотрят на меня. Не обращают внимания. Их взгляды направлены в сторону окна. И мне тоже приходится повернуться.
Джастин…
Стоит за стеклом всего в метре от нас и смотрит в упор на меня. Его грудь вздымается, как от быстрого бега. Волосы разметались на ветру, глаза широко распахнуты, куртка расстегнута и спадает с плеча.
Смотрю и не могу поверить.
В свете ласкового весеннего солнышка любимые черты кажутся выразительнее и еще красивее, чем прежде.
Галлюцинация.
Трясу головой и часто моргаю. Но она не исчезает. И судя по тишине, воцарившейся за столом, это видение носит массовый характер. Мы все молчим и смотрим на парня, застывшего по ту сторона окна.
Когда Джастин делает шаг вперед и кладет ладони на стекло, у меня опускается сердце. Безуспешно пытаюсь унять дрожь, разбегающуюся по всему телу. Вскакиваю и, чуть не перевернув несчастный, ни в чем не повинный столик, пулей несусь к выходу.
Мне так страшно, что я его не увижу. Страшно, что все это только показалось. Ведь я лично проводила его в аэропорт. Он улетел, а потом присылал мне фотографии из Сан-Диего…
Едва вырываюсь на улицу, вижу его, стоящего на том же месте.
Это Он.
Настоящий Джастин — реальный. Высокий, широкоплечий, с сильными руками. На нем все та же ветровка, что и вчера, только джинсы другие, футболка белая, на ногах летние мягкие туфли со следами липкой весенней грязи. Увесистая сумка лежит прямо на асфальте.
Делаю первый, неуверенный шаг, и мышцы сводит от отчаяния. Нет, этого точно не может быть.
Он вернулся ко мне. Вернулся! Ко мне…
Порознь — никак. Лучше отрезать себе руку или ногу. Только вместе. Вдвоем. Мы раньше и не знали этого. Никогда прежде не любили. А вот это яркое, сильное, всепоглощающее, непреодолимое чувство — и есть любовь. Когда лучше умереть, чем расстаться. Когда отдельно — не жизнь. Когда сложно, порой невыносимо и пугающе, но зато вместе. Когда на все готов, чтобы не потерять навсегда.
Это любовь, детка!
Я подхожу к нему, не веря своим глазам. Встаю на цыпочки и целую. У него вкус океана и жаркого солнца, от него пахнет соленым бризом и раскаленным песком. Его поцелуй согревает меня мгновенно. Оживляет, вдыхает силы.
Когда он отрывается от моих губ, вижу самую родную улыбку на свете. Джастин смеется, и в его синих глазах я читаю любовь.
Он знает, что я чувствую то же самое. Знает не разумом, а сердцем. Потому что тоже не может больше жить без этого чувства полноценности и счастья, которое захлестывает нас, едва мы оказываемся рядом.
— Прости, заставил тебя ждать, — говорит, сильнее прижимая меня к себе.
— Тебя стоит ждать. — Громко выдыхаю, тая от его улыбки.
Джастин берет мое лицо в свои ладони.
— Я опоздал на многие часы…
— Но ты ведь здесь. — Изнываю в ожидании его поцелуя.
И горячие губы, наконец, касаются моих губ. Мы жадно целуемся, прижимаясь все теснее и крепче друг к другу, а теплый весенний ветерок укутывает нас в большой, уютный кокон, спрятанный от всего остального мира.
А нет, простите, не от всего: толпа придурков внутри кафе свистит, стучит по стеклу и что-то изображает, смеясь.
Не отрываясь от дела, вытягиваю руку и показываю им средний палец.