36

Катька ожила, теперь я могу успокоиться.

Ей стало намного лучше с появлением Егора. Я долго размышляла насчет этого — как же так получилось, что незнакомый мужчина настолько повлиял на мою дочь? Почему я — мать — не смогла помочь? Ответ нашелся: Катя разочаровалась в отце, но она знала что такое отец и отец был ей нужен в тот период. Но не Виктор, а его противоположность. И Катя выбрала Егора.

Однако, окончательное избавление дочери от страхов — дело рук самого Виктора. Их примирение и, нужно признать, подход самого Виктора. Он нашел в себе силы извиниться перед ребенком, а взрослые часто считают что дети недостойны того, чтобы перед ними каяться. А Катя нашла в себе милосердие простить.

— Мам, ты точно с нами не поедешь?

— Прости, котик.

— В прошлый раз тоже не была, — надулся ребенок. — Если поедешь, посмотришь как Игорь меня тренирует. Он и тебя научит в баскетбол играть. Поехали с нами!

— Во-первых, не Игорь, а дядя Игорь. А во-вторых, — я поправила шапку на дочке, чтобы закрывала уши, — я как-нибудь проживу без баскетбола. Проживу тяжело, возможно, буду в подушку рыдать что не умею мяч бросать в корзину, но как-нибудь я справлюсь.

— Ты как обычно, мам, — расфырчалась Котя.

— Езжайте уже. Баскетболистка моя, — хихикнула, не удержавшись. — Метр с кепкой в большом спорте.

— Вот увидишь, я… я… — Катя возмущенно воздела руки, не в силах подобрать определение своей будущей крутости в баскетболе.

Подсказал Егор:

— Мама увидит и поймет, что зря подшучивала.

— Да! — топнула ногой Катя и побежала к машине.

— Может, отложишь поездку в старый дом?

— Зачем? Егор, тебе не стоит ездить со мной в квартиру где я жила с другим.

— Тебе тоже, — упрямо заявил он.

— Мне — стоит. Там много фотографий сохранилось, а еще бесценные для меня вещи: Катькин конверт, прядь волос, пинетки, ложечка, распашонка. Я не хочу оставлять это. Виктор, как бы ни любил Катю, ценит только фотографии и видео, но не вещи. А я не переживу если он избавится от всего этого как от хлама.

— Но я…

— Тебе со мной не нужно, Егор, — покачала я головой. — Я заберу ценности и попрощаюсь со своим прошлым. Сама. При тебе, прости, будет не то. Не обижайся, — я привстала на носочках и потянулась к его сжатым губам.

После поцелуя Егор смягчился, кивнул и пошел к машине. Я дождалась пока его машина отъедет, оделась и тоже села за руль, чтобы поехать к дому, в котором любила каждую деталь. Где каждая мелочь была заботливо выбрана мной. К дому, в котором я прожила долгие годы и где была очень счастлива.

Время рабочее. Виктор должен быть в своём офисе, но я почему-то чувствую что он сейчас дома. Сама не могу понять, откуда во мне это знание, оно просто есть.

Въехала в ворота жилого комплекса. При взгляде на дом нет боли. Горечь есть, а боли нет. Даже обиды уже нет, как и стенаний что я отдала Виктору столько лет, а он предал. Да, отдала, но я больше не жалею об отданных годах. Не только из-за Кати, а вообще: я любила и была любима, а значит всё было не зря.

И всё же, несмотря на мой позитивный и ностальгический настрой я выдохнула с облегчением, не встретив Наташу. Ни на парковке, ни в подъезде, ни у двери моей бывшей квартиры. Её я бы точно не хотела видеть.

А Виктор дома, предчувствие не обмануло.

Мы встретились с ним глазами, и столько я увидела в нём надежды, Господи! От этого невыносимо захотелось сбежать — Витя решил что я вернулась. Пусть, всего на секунду, но он поверил. А затем все понял.

— Привет, Вить. Ты один?

— Да. Ты за вещами?

— Да.

— Это обязательно? У нас есть срок на примирение, быстро нас не разведут.

— Вить… это конец. Всё. Прости.

Бывший муж кивнул, пропустил меня в гостиную, и вошел следом за мной. Здесь стоит старая стенка, мы её на развале покупали и реставрировали. В ней хранится множество памятных вещей.

— Скажешь, если захочешь что-то оставить себе.

— Катькину первую шапку, — хрипло проговорил Виктор. — Ту, желтую, с ушками. Я оставлю её. Она размером с половину моей ладони. До сих пор удивляюсь, Насть, какой маленькой родилась наша малышка.

— Не такой уж она была маленькой, — я опустилась на колени рядом с приготовленной сумкой и принялась за сборы.

— Она была крошечной, — заспорил Виктор. — Когда я Катю на руки взял в первый раз… ты помнишь?

Помню. Виктор плакал тогда в первый и последний раз в жизни.

— А какие у неё были пальчики!

— Мы столько раз их пересчитывали с тобой, — вспомнила я те трудные но волшебные дни, когда нас было уже не двое, а трое. — И ночами не спали. Я боялась что Катя перестанет дышать, начиталась в сети про внезапные детские смерти и тебя накрутила.

— В итоге стояли у её кроватки как часовые.

— Вить, не нужно, — выдохнула я. — Я же не отбираю у тебя Катю, зачем ты вспоминаешь о ней как о потере? Катя слишком взрослая чтобы забыть тебя и назвать отцом другого. Ты всегда будешь в её жизни. Кстати, — я обернулась, — как ты наладил с ней отношения? Долго извинялся?

Виктор опустился на пол, сел неподалеку от меня. Улыбается грустно.

— Нет, Насть. Не долго. Я попросил прощения, а Катя высказала мне свои «зачем» и «почему». Я ответил правду.

— Ту же правду что и мне? Про возраст, про то что тяжело осознавать что я — та, с кем ты будешь до конца жизни и никого больше не попробуешь?

— Нет. Настоящую правду. Я ответил что не знаю почему я поступил так как поступил, но жалею об этом больше всего на свете.

— А Катька что?

— А Катя сказала что я глупый, но она меня любит.

Я вернулась к сборам. С памятными вещами закончено, теперь очередь одежды и обуви, но сначала нужно собрать картонные коробки, в которые всё это будет сложено. И я принялась за дело.

— Ты любишь его?

— Вить, не трави себе душу.

— Ты его любишь? — повторил он вопрос.

— Да.

— Значит, меня ты не любила. Раз так просто отказалась и быстро полюбила другого, — сделал Виктор наиглупейший вывод.

— Ты дурак! Дурак, Вить! — отпихнула картонную коробку и подошла к нему, остановившись в шаге от соприкосновения. — Если бы я тебя не любила, я бы осталась с тобой. Налаженный быт, общий ребенок, совместные интересы, хороший секс, прожитые бок о бок годы — я бы просто не стала отказываться от всего этого. Я бы осталась с тобой, если бы не любила, — повторила горько. — Дело как раз в том что я безумно любила тебя! Потому и не смогла простить. А Егор…

— Ты сказала что любишь его.

— Люблю. Я его душу чувствую. Это не объяснить, Вить, да и вряд ли тебе нужны подобные откровения. Егор — мой человек, вот и всё.

— Но меня ты любила тоже.

— Ты как маленький. Да, любила, и ты любил. Я смогла полюбить другого, и ты сможешь. Это жизнь а не сказка в которой одна любовь до гробовой доски и в посмертии.

— Ты меня любила, — еще тише произнес Виктор.

Я махнула рукой и вытащила стопку летних топов, чтобы сразу же опустить их в коробку. Шорты отправились следом, как и юбки. Кошмар, сколько у меня барахла! Да и у Катьки не меньше. Хотя, половину вещей я оставлю Виктору — Катя-то будет к нему приезжать. Вот только желательно чтобы он сменил квартиру, не стоит дочке появляться здесь. Мало ли, вдруг воспоминания окажутся травмирующими.

— Я не допущу развод.

— Ты опять? Мы же договорились!

— Ты меня любила, — в этот раз прозвучало как обвинение. — Настя, никакого развода не будет.

— Да твою же мать, — рявкнула я. — Будет, Витя!

— Нет, — зло хохотнул он и резко, немного больно обхватил меня за плечи. — Ты сама призналась что любила меня! Обиделась, ушла, другого встретила, но ты его не любишь. Ты меня любишь до сих пор. Любишь, Настя!

— Вить, отпусти меня.

— Катька простила. Ты отомстила. Теперь пора вернуться домой.

— Вить…

— Я не дам тебе развод. Не забывай, у меня связи в суде, и… в опеке тоже, — выплюнул бывший муж. — Ты забрала ребенка из дома, уехала к другому мужику, будучи замужем. Дочку доверяешь чужим людям. Забрала Катю из школы. Уверена что ты хорошо её обучала?

— Хватит!

— Уверена, Насть? — Виктор меня не слышит, гнет свою линию. — Как посмотрят в суде на то что ты забрала ребенка из дома, из семьи, и связалась с другим мужчиной?

— ВИКТОР!

— Соколовский, конечно, небедный мужик и связи у него отличные, но прошлое у него так себе. Привлекался по молодости.

— Он не был виновен.

— Не был, — подтвердил бывший муж. — Но осадок остался: он был подозреваемым, и всё тут, это не стереть. А виновен он, не виновен — это дело десятое. Ты хочешь доводить до всего этого?

— Ты обещал не шантажировать меня Катей, — прошептала я.

— Я обещал бороться за тебя.

— Шантажом?

— А почему нет? Я вполне могу добиться права единоличной опеки. С моими связями такая вероятность практически стопроцентна: жена ушла к другому, потащила за собой дочь, довела её до кабинета психолога, забрала из школы и хреново обучала…

Я замахнулась и влепила Виктору пощечину. Звонкую, болючую. Ладонь обожгло от силы удара, в который я вложила немалые силы. Лишь бы он замолчал.

— Ты этого не сделаешь. Катя не простит.

— Катя простит. Я такой же её родитель как и ты. Но ты, Настя, можешь избежать всего этого, вернувшись домой, ко мне. Ты любила и любишь меня, а этот твой Егор — он от отчаянья и обиды.

Я зло схватила Виктора за руку и заставила его обхватить мою ладонь.

— Сожми! — скомандовала, вплетаясь в соприкосновение и в который раз убеждаясь что это конец. — Хочешь правду про Егора? Вот тебе правда: когда мы гуляем и он берет меня за руку — я плавлюсь от нежности и доверия! Когда смотрю в его глаза — я чувствую себя дома! Когда он меня обнимает — я проклинаю краткосрочность жизни, осознавая что когда-нибудь нас с ним не будет, и мечтаю чтобы этот миг не заканчивался! Когда он целует меня…

— Заткнись! — Виктор отбросил мою ладонь. — Замолчи!

— Молчу, — скривила я губы. — Вот только не приписывай мне тех чувств, которых уже нет. Я любила тебя, но это закончилось. И чувства к Егору — не самообман. Я достаточно взрослая девочка чтобы знать хотя бы саму себя. Просто смирись и отпусти.

Виктор смотрит на меня ледяными глазами, полными странного упрямства. Не верит, не хочет верить, не может смириться. Остался последний, самый болезненный аргумент. И для него, и для меня. Запрещенный прием.

Я вернулась в гостиную, опустилась на пол у сумки с вещами и открыла черную простую шкатулку. В ней скрыто то что я достаю раз в год, а в остальные дни стараюсь не вспоминать, трусливо вычеркивая из памяти — фотография и тоненькая прядка волос.

— Ты помнишь? — я протянула Виктору фотографию.

Он взглянул мельком и закрыл глаза. Знаю, мне тоже больно. До сих пор.

— Зачем, Настя?

— Не хочешь взглянуть? — я вытерла слезы плечом, и сама посмотрела на фото. Ничего особенного, если не знать контекст: в моей руке маленькая ручка младенца. И больше ничего на фотографии нет. — Знаешь, Вить, я даже в мыслях предпочитаю думать что была беременна только Катькой. Больно думать что девчонок было двое. Только раз в год вспоминаю что у меня была не одна дочь, а двойня.

— Убери. К чему это? — закрылся Виктор.

— Мы же планировали с тобой еще ребенка после Кати, но оставили эту мысль не сговариваясь. Судьба. А я ведь хотела ребенка. И сейчас хочу. Двоих. Но если ты станешь вынуждать меня вернуться к тебе, если я обезумею до такой степени чтобы поддаться на шантаж, я не лягу с тобой. И не будет у меня детей. А я хочу! Представляешь, по-детски верю что душа нашей Оли просто ждет чтобы я снова решилась забеременеть. Она меня ждет!

У Виктора глаза больные, уставшие. На фотографию и на прядь волос, перевязанную тоненькой лентой, он не смотрит. Всегда избегал любых воспоминаний о нашей потере. Впрочем, Витю не стоит обвинять в черствости — я сама такая же. Подруги не знали, моя семья… да, они были в курсе что мы ждем двойню, но никто не задавал мне вопросов на выписке. Виктор, наверное, что-то рассказал нашим семьям, я не уточняла. И даже не плакала: у меня осталась Катя, которую я безумно боялась потерять, некогда мне было лить слезы.

Горе пришло через год. Ровно один день я позволяла себе вспоминать: роды, радость от крика младенца, ожидание второго, и те десять минут что мне дали на прощание.

Мы назвали её Оленька.

Плюнула на все угрозы, которые Виктор бросал мне в лицо, и обняла его. Я не люблю его больше, но я отлично помню как сильно было это чувство и как прекрасно. Временами я скучаю — и по Вите, и по своей к нему любви. Скучаю, но вернуть не хочу, на смену одному чувству пришло другое, не менее сильное и прекрасное.

— Вить, не дави на меня. Я ребенка хочу, и я верю в то что говорила тебе, — прошептала, обнимая его.

— В перерождение?

— Да. Может, это глупости и мракобесие, но я только этой верой и держалась. Тебе я не стала бы рожать, даже если бы вернулась, понимаешь?

— А ему родишь?

— Ему — да. Люблю, потому что. И ты встретишь женщину, полюбишь и, если захотите, будут еще дети. А меня отпусти. Хватит уже. И Котьку не вмешивай. Вить, — я зарылась ладонями в его волосы, с легкой грустью понимая что это в последний раз, — неужели ты не хочешь быть счастливым? Со мной ты таким не станешь. Ну вернул бы ты меня, думаешь я бы забыла про Наташу? А про шантаж? Мы бы только мучились, и ты и я. Не пытайся вернуть меня, пойми уже что не выйдет. Вить…

— Развод? — голос его звучит глухо, а руки стискивают меня в объятиях. Последних.

— Развод, — прошептала я.

— Я буду скучать по тебе.

— И я.

— Прости за то что наговорил. Я бы никогда не стал шантажировать тебя Катей. Не знаю, зачем вывалил на тебя все эти гадости. От отчаянья, наверное. Так больно тебя терять, невыносимо.

— Знаю, мой хороший. Знаю.

Последнее прикосновение его ладоней к моим плечам.

Последняя ласка щек.

Последний легкий поцелуй.

Глаза смотрят в глаза. Наш брак подошел к концу.