Глава 8

— Мне кажется, я что-то сделала не так. Где-то неправильно рассчитала…

Женя оторвался от монитора своего компьютера и, прижав к опухшей скуле завернутый в платок лед, провозгласил.

— Все нормально.

— Надо было ещё раз проверить, — не унималась я.

— Не надо.

— А вдруг там ошибка! Это какой позор!

Женя, поморщившись, потрогал синяк и недовольно пробурчал

— Вмазал от души, щенок.

Я тут же переключила внимание на него.

— Может, лучше в травмпункт?

— У тебя ещё не исчерпался лимит по панике?

— Я не паникую! Это первая работа такого масштаба! Я не хочу ударить в грязь лицом.

— Не ударишь, — Женя, отложив кулек, поднялся и прошел к узкому шкафчику с минибаром и холодильной камерой.

— Может, не стоило торопиться? — тараторила я. — Проверили бы за сегодня. Отправили бы завтра? Нет?

— Нет, — отрезал Шершнев. — Твой бывший ухажер — тот ещё пройдоха. Он по-любому скопировал файлы. И, я уверен, уже пытается загрузить их на страницу конкурса.

— Но как же… У меня сейчас крыша поедет, — я поставила локти на столешницу и схватилась за голову. — Как можно было так проштрафиться! Столько проблем из-за моей тупости!

— Хватит убиваться. Подобных козлов в строительстве, как в любой творческой деятельности, пруд пруди, — Женя вернулся к столу с небольшой прямоугольной бутылкой темного стекла и двумя бокалами для бренди. — Проекты воруют с завидной регулярностью. Это не случайность, а закономерность, потому что законодательство, увы, у нас дырявое. Ты регистрируешь проект, но одно-единственное изменение — и это уже другая работа. Причем не твоя.

— С ума сойти, — прошептала я, наблюдая, как Женя разливает по бокалам жидкость золотисто-песочного цвета. — Я, кстати, не пью.

— Никогда и не капли? — насмешливо поинтересовался Шершнев, отставляя бутылку. — Мы отлично поработали, почему бы за это не выпить?

— Ну… Ладно…

Черт знает, чем угостил меня босс, но от одного глотка у меня глаза полезли на лоб. Я едва сдержала кашель, только втянула побольше воздуха и шумно выдохнула. Шершнев наблюдал за мной, прислонившись бедром к столу и потягивая огненную воду из своего бокала.

— Фу, я это больше не буду, — морщась, просипела я.

— Даже когда наш проект выиграет конкурс?

— До этого ещё надо дожить.

— Так ты не ответила.

— Это — не буду.

— А что будешь?

— Ну… Моя мама делает обалденное домашнее вино, — я тепло улыбнулась, вспомнив родителей. — Обычно виноградное разбирают братья, ну а мне достается пара бутылок тутового. Я их откладываю на крайний случай.

— Тутовое вино?

— Да. Оно не очень крепкое, но терпкое и с горчинкой.

— Хотелось бы попробовать.

— У меня уже ничего не осталось, — я развела руками. — Вчера допила последнюю бутылку.

Женя чуть поднял брови.

— Вчера был крайний случай?

Я поняла, что снова сказала то, о чем лучше было бы промолчать, поэтому опустила глаза и покраснела, ничего не ответив.

— Тогда… — выдержав паузу, продолжил Женя. — Может, попробуем забыть вчерашний вечер? Яхта ещё не отплыла.

— А нас на нее пустят?

— Пустят. Идем.

— Но… — я растерялась. — Мне нужно привести себя в порядок. Переодеться. Причесаться хотя бы.

— Тогда поезжай домой, а я разберусь с кое-какими делами и заеду за тобой вечером. Договорились?

— Так точно! — я заторопилась было на выход, как у двери кое-что вспомнила и вернулась к столу. — Бусинки забыла.

— А тебе идут браслеты, — заметил Женя, бросая мне завязанный пакетик. — У тебя тонкие и очень изящные запястья. Даже безделушка привлекает внимание.

— Да это не браслет вовсе. Обычная резинка, — я замялась, рассматривая бусины, перекатывающиеся под целлофаном. — И… Женя… Спасибо.

— Всегда пожалуйста, детка. Всегда пожалуйста.

Я прождала Женю до позднего вечера. Босс, конечно, позвонил и сказал, что задерживается, но только позже выяснилось, что не пятнадцать минут, а на три часа. К яхте мы приехали ближе к одиннадцати. Женя взял такси, да не какое-нибудь, а премиум.

Короче, хорошо, что ехали ночью, потому что вечно жалующиеся на нас хозяйке и управляющему ТСЖ соседки не пережили бы майбаха у подъезда. Чего доброго сочинили бы сказку, что за мной приезжал какой-нибудь бандит. Одна особо одаренная все порывалась позвонить нашим родителям и доложить им о разгульном образе жизни детей. И если раньше под раздачу попадал Пашка, то теперь и про меня за глаза вещали, будто каждую ночь я вожу к себе разных мужиков.

Женя всю дорогу говорил по телефону — обсуждал целесообразность строительства здания в какой-то закрытой зоне. Так как меня разговор не касался, я отвернулась к окну и смотрела на пролетающие мимо огни фонарей. От видов ночного города меня начало клонить в сон, поэтому, когда мы подъехали к причалу, я едва могла справиться с зевотой.

Женя вышел первым, придержал для меня дверь и подал руку. Я надела то же платье, что и вчера, с открытой спиной, и Шершнев, нетерпеливо притянув меня к себе, поцеловал мое обнаженное плечо, рукой проведя от лопаток до бедер. Меня будто током ударило. Я получила мощнейший заряд бодрости и теперь была готова на подвиги.

— Иди за мной, — прошептал Женя, отстраняясь и беря меня за руку.

На причале, где в ожидании владельцев и их гостей скучали яхты и катамараны, горел один-единственный фонарь. Со всех сторон неслись сюда музыка и веселые голоса отдыхающих. Я вспомнила вчерашний вечер и крепче сжала руку Шершнева. Он обернулся и улыбнулся мне, по-своему истолковав мое движение.

— Не бойся, не упадешь.

Ну, один раз я все-таки упала — споткнулась на трапе и, вскрикнув, оказалась в объятьях босса. Он приподнял меня над палубой и, развернувшись, поставил на ступеньку ведущей наверх лестницы. Я коснулась его здоровой щеки, и Шершнев, прижавшись к моей ладони, на мгновение закрыл глаза. А потом вздрогнул и, будто обжегшись, отстранился. Я недоуменно посмотрела на него.

— Каюты внизу, — бросил босс, отворачиваясь. — Спускайся и ищи самую большую, а я скоро приду.

Вздохнув, я пожала плечами и, спустившись с лестницы, отправилась на поиски нашего "шалаша".

Спален оказалась три, причем одна — забитая игрушками и с двумя маленькими кроватями. Я улыбалась, оглядывая этот милый уголок. На работе говорили, что зам был женат, но о детях никто не упоминал. Я прикрыла дверь, представляя, как суровый Алексей Алексеевич сюсюкается с малявками и, похихикав, пошла дальше. Точнее, развернулась, так коридор был очень коротким и узким.

Во второй каюте имелись одноместная кровать, бар и столик. Тесная и неуютная конура. Приют для одиночки, не иначе. Зато третья спальня выглядела просто роскошно — огромная кровать на пьедестале, лежанка с подушками перед иллюминаторами, рампа с огнями в нише, где располагалась барная стойка и кресло перед ней. Сбоку, в коротком коридорчике, обнаружилась узкая дверь, за которой располагался санузел — туалет, раковина, кулер и душ. Я остановилась перед зеркалом, решив поправить макияж. Вроде бы, это не заняло много времени, но когда я вернулась в каюту, Женя уже сидел в кресле. С ноутом на коленях.

Я тряхнула волосами и, пройдя в комнату, выключила общий свет. Освещенной осталась только барная стойка.

Женя, не поднимая головы, произнес:

— Секунду, детка.

Мне не нужны были секунды. Я хотела его внимания сейчас и до утра. Мне это обещали.

Я на цыпочках прошла к креслу и, встав за спинкой, вытянула руки. Осторожно касаясь плеч и шеи моего мужчины, стала расстегивать верхние пуговицы на его рубашке. Пиджак он, конечно, уже снял, и тот черной тенью темнел на лежанке.

— Аня, мне нужно срочно… — начал было Шершнев.

— Я не помешаю, — прошептала я, кладя ладони на его обнаженную грудь. — Просто немного… побуду близко.

Женя сглотнул и, решительно закрыв ноут, довольно бесцеремонно бросил его на пол. Поймал меня за запястье и потянул к себе. Я не стала садиться ему на колени, заупрямилась, вырывая руку.

— Чего ты хочешь? — тихо спросил Шершнев, отпуская меня.

— Помочь тебе расслабиться, — я оперлась коленом о кресло между его ног и продолжила раздевать его. Распахнула рубашку, расстегнула ремень. Женя молча наблюдал за мной из-под полуопущенных век. Я провела руками по его телу, от плеч до живота, наслаждаясь рельефностью и крепостью мышц. А потом, подавшись вперед, повторила путь своих пальцев губами. Женя вздрогнул и шумно выдохнул, когда я добралась до молнии на брюках и опустилась перед ним на колени.

Никогда ещё ночь не казалась мне такой длинной. Мы, кажется, и не засыпали вовсе. Только иногда, уставшие и разгоряченные, на мгновение расцепляли объятья и проваливались в некое беспамятство, сродни трансу. Вот так, оказывается, можно пьянеть от страсти. От любви ли? Здесь я могла говорить только за себя.

Яхта двигалась. Я слышала взрев мотора, ощущала качку, но эти звуки и ощущения терялись, пропадали пропадом за стенами той цитадели, которую мы выстраивали вокруг себя, защищая нашу жаркую, утомительную, сводящую с ума ночь.

Уже светало, когда Женя, оставив меня нежиться среди вороха простыней и одеял, направился к барной стойке.

— Держи, — через минуту вернувшись, он лег рядом со мной на живот и протянул мне маленькую глиняную стопку.

— Что это?

— Кофейный ликер. Попробуй.

— По вкусу похож на пирожное, — заметила я, сделав пару глотков. — Очень сладкий. Теперь бы запить…

Женя перевернулся на бок и, притянув меня к себе, крепко поцеловал, языком забрав с губ сладость ликера. Я перекатилась через него и, смеясь, встала на ноги. Чтобы прийти в себя мне нужно было что-то посильнее алкоголя с кофе.

— Я — в душ.

Глотнув воды прямо из-под крана кулера, я, зевая и потягиваясь, вошла в душевую кабину. От холодных струй пробил озноб. Попробовала сделать погорячее, но вода грелась медленно, зато заряд бодрости я получила, как минимум, до обеда. Вместе с насморком.

— Что так долго, детка?

От неожиданности я взвизгнула и попыталась прикрыться шлангом от душа. Женя, открыв дверцу кабины, плечом оперся о раму и, скрестив руки на груди, темными от желания глазами смотрел на меня. Я повернулась к нему боком и, подставив ладонь под струи, пожаловалась.

— Тут вода холодная.

— Правда? — он бесцеремонно шагнул в кабину, обнял меня сзади (точнее, сгреб в охапку) и подтолкнул вперед, вынуждая прижаться к запотевшему стеклу. Стуча зубами, я кое-как закрепила душ на нижнем крючке, а вода, как назло, теперь пошла горячая. Женя подставил ладонь под ее поток, а потом влажной, теплой рукой провел по моему телу, от груди до живота. Я снова задрожала, но уже не от холода.

Идеальное утро.

После совместного душа я окончательно разомлела. Женя на руках донес меня до кровати, завернув в огромное, пахнущее ванилью, полотенце. И я, кажется, уснула, стоило только опустить голову на подушку.

Мне приснился странный сон. Я шла по длинному светлому коридору и заглядывала в каждую комнату, которая встречалась на моем пути. Где-то далеко плакал младенец, пронзительно и призывно. И я побежала к нему, распахивая все двери, крича что-то в ответ и задыхаясь от страха. Я должна была найти его. В этом состоял смысл всей моей жизни. Но комнаты были пусты, а плач удалялся, оставляя меня одну среди сотен открытых дверей.

Я проснулась от страха и от ощущения, что кого-то подвела, так и не найдя плачущего кроху.

Мгновение, отходя от сна, я не могла понять, где нахожусь. Потом приподняла голову и, обернувшись, заметила Женю. Он сидел на лежанке, боком к иллюминаторам, а у его коленей стояли включенный ноутбук и чашка кофе.

— Доброе утро, — Шершнев улыбнулся было, но, глянув на меня, нахмурился. — Что случилось? Тебе плохо?

— Нет, просто какой-то странный сон… Не бери в голову, — я подперла щеку рукой и зажмурилась, отгоняя непрошеные ночные видения. — Снова работаешь?

— Да, есть такое… — он повернулся к ноутбуку. — Ты голодна?

— Очень! А сколько времени?

— Около двенадцати, — Шершнев щелкнул по кнопке и, удовлетворено кивнув, снова посмотрел на меня. — Пора бы подкрепиться.

— Иди ко мне, — я похлопала по кровати рядом с собой.

Женя улыбнулся но, поднявшись, направился к барной стойке. Я села, завернувшись в простыню, и недовольно посмотрела на него.

— Нам уже пора сваливать?

— Нет, конечно, — он встал перед стойкой и оперся ладонями о столешницу. — Нам пора завтракать.

Я поднялась на ноги и, увидев, наконец, расставленные на стойке блюда, восхищенно выдохнула.

— Ух ты! Это… Это что, все нам?

— Нам. Сэндвичи с крабом, фруктовый салат, омлет с беконом, сок, блинчики с шоколадным сиропом, кофе. Или тебе чай?

— Мне… Мне все! С ума сойти, это здесь готовили?

— Ну, нет! Личного повара Леха не потянет. Мы причалили, и заказ привезли рано утром.

— И ты не садился кушать без меня? Я бы не выдержала!

Ага, и сразу сцапала сэндвич. Что-то не могла припомнить, когда последний раз ела мясо настоящего краба.

Женя, улыбаясь, смотрел на меня. Приходилось есть аккуратно и медленно, но все равно что-то падало, капало, сыпалось. "Девочки так не кушают", — говорила мама, пытаясь хотя бы мне привить манеры поведения за столом. С тремя парнями в семье любая трапеза превращалась в поле битвы.

— У меня для тебя кое-что есть, — вдруг произнес Шершнев. Я замерла с набитым ртом.

Женя протянул ладонь.

— Вашу руку, моя леди.

Я, не жуя проглотив особо большой кусок, отложила сэндвич и выполнила просьбу босса. А тот, будто сотворив украшение из воздуха, надел мне на руку изящный браслет стального цвета. Затаив дыхание, я подняла руку и покрутила кистью, не сводя глаз со светлой полоски металла на моем запястье. Смотрелось обворожительно.

А Шершнев оказался прав.

— Какой красивый…

Лучше слов я не нашла. Потеряла дар речи и от факта дарения, и от вида вещицы.

Браслет состоял из звеньев и все, кроме трех, были одинаковыми — стального цвета, с выгравированной надписью nomination. Но три… Три маленьких звена делали простой браслет изумительным, ярким, неповторимым. На одном была золотая падающая звездочка, на другом — подвеска в виде зеленого, четырехлистного клевера, а на третьем замерла золотистая бабочка с красными камешками-крыльями.

— Сюда можно добавлять любые звенья, — услышала я голос Жени. — Тем и картинок — десятки, если не сотни. Выберешь, какие хочешь. Нравится?

— Да, — прошептала я. Мне никто и никогда не дарил таких вещей, и тем ценнее был этот подарок, выбранный моим любимым мужчиной. — Он… Он чудесный. Такой современный, не вычурный и все-таки яркий.

— Звездочка — чтобы желанья исполнялись, клевер — на удачу, а бабочка… просто симпатичная.

— Спасибо…

— Я же говорил, тебе идут браслеты.

Мне вдруг захотелось плакать. Этот его подарок тронул меня до глубины души.

Что бы я ещё хотела увидеть на этом браслете? Банально, но сердечко. От него.

Мне нужно было, не терпелось спросить Шершнева, а что же дальше?

Кто мы друг для друга после этой ночи? Только ли…

— Тук-тук, господа любовники, — в каюту, как к себе домой (что, впрочем, так и было) зашел Алексей Алексеевич. Я мигом прижала простынь к груди. — Вижу, проснулись и завтракаете? Молодцы. Ко мне тут дети приедут через полчаса, вы это… Не хулиганьте.

— Мы уже уходим, — произнес Женя.

— Да нет, отдыхайте. Я им сказал, что ты тут. Они рады до визга.

— Ясно, — сухо ответил Шершнев. — Тогда побудем ещё часок.

— Сазонова, — Алексей Алексеевич подмигнул мне. — Плюс пятьсот процентов к интенсивности за квартал.

— Леш, катись.

Дверь за замом захлопнулась. Я опустила глаза, потому что теперь плакать хотелось от стыда и обиды.

— Леха — хреновый шутник, — заметил Женя. — Не обращай внимание.

Я молча кивнула, а потом подняла голову и в упор спросила.

— Ты же не доплачиваешь мне за то, что я с тобой сплю?

— Я доплачиваю тебе за то, что ты работаешь сверх нормы.

— Ясно.

Женя помолчал, а потом, швырнув скомканную салфетку на тарелку, заговорил злобно и резко.

— Теперь понимаешь, почему я не хочу, чтобы на работе о нас знали? Этот тип, — Женя указал на дверь. — Мой лучший друг, и его подколы безобидны. Балабол, не больше. Да только не все в нашей компании бросают слова на ветер. И найдутся те, кто намеренно будет усложнять тебе жизнь, считая, что к успеху ты идешь через постель.

Я посмотрела на браслет.

— Я поняла тебя. Ты — босс, тебе виднее.

— Аня. Я просто лучше их знаю.

— А я тебя не знаю вообще, помнишь?

Он шумно выдохнул, будто отпуская свою ярость, но больше ничего не ответил. Толкнул мне тарелку с блинчиками, а сам принялся за сэндвичи. Завтрак мы доедали в тишине.

Я допила свой кофе и ушла в душ — привести себя в порядок. Когда вернулась, Жени в каюте уже не было. Я оделась, закрепила волосы и, покрутив на запястье браслет, направилась к выходу. У двери обернулась, оглядела беспорядок, нами устроенный и, вздохнув, вышла в коридор.

Ночи оттого и хороши, что не нужны слова. Днем же тишина обесценивается.

— Ой, — не успела я ступить на палубу, как в меня врезалась девочка лет пяти. Смешная, с двумя светло-русыми косичками и веснушчатым носом.

— Др-р-расьте.

— Привет.

— А вы кто? — девчонка как-то очень строго посмотрела на меня.

— Гостья, — осторожно ответила я.

— Папина?

Ещё чего не хватало!

— Нет, Евгения Александровича.

— А-а-а, — протянула девчонка. — Тогда хор-р-рошо. Мама!

И, взяв меня за руку, потащила на нос яхты.

— Мама! У дяди Жени теперь есть подружка!

На палубе, у трапа, прислонясь к поручню, стояла женщина, высокая фигуристая блондинка. На зов девочки она медленно повернула голову и недовольно поджала губы.

— Чего ты орешь, как будто тебя режут? — процедила незнакомка.

В зеркальных стеклах очков отразилось мое недоуменное лицо.

Девочка, резко остановившись, пристыжено опустила голову.

— Прости, мам. Эта тетя с дядей Женей.

— Хорошо, что не с твоим папашей, — блондинка посмотрела на меня поверх очков. — Очень приятно. Анастасия.

Девочка отпустила меня и, метнувшись к женщине, обняла ее за колени. Незнакомка продолжала оглядывать меня и ждала ответа.

— Аня, — коротко отозвалась я.

— Так вы с Женей?

— Да, — после секундной заминки ответила я.

— Они же развелись с Марго, верно? Им обоим повезло.

— Не понимаю, о чем вы.

— Что детей не делили, — процедила Анастасия и, опустив очки, крикнула. — Леша, я опаздываю!

Из рубки выглянул Алексей Алексеевич. В футболке и шортах он грозным совсем не казался, а перед женой и вовсе как-то стушевался.

— Когда заберешь? — спросил, пряча глаза.

— Вечером, как договорились.

— Мам, а можно мы ночевать тут будем.

— Нет, — резко прозвучал ответ. — Солнышко, иди к дяде Жене и Тоше.

Девочка чмокнула наклонившуюся к ней мать и побежала мимо рубки, на корму. Я последовала за ней, не желая быть свидетелем разговора, который явно был неприятен обоим.

Пройдя пару метров, мы оказались перед помещением, соседствующим с рубкой и разительно отличающимся от нее. Оно было выполнено на манер того плавучего ресторана, где мы отмечали день строителя — открытое со всех сторон, только занавеси колышутся на ветру. Тут располагались диван, длинный стол с одиноким пустым блюдом, телевизор и кресло. Девочка у самого входа вдруг сбавила шаг и вошла в помещение осторожно и на цыпочках. Я последовала ее примеру и у дивана замерла, увидев, кажется, самую милую картину в своей жизни. По кокпиту туда-сюда ходил Женя. И он был не один. Как обезьянка на нем, обхватив руками и ногами, висел карапуз лет двух, в коротких шортиках, из-под которых выглядывал подгузник, длинной синей майке и полосатой кепке. Мальчик спал, приоткрыв ротик.

Девочка чинно села на краешек дивана и шепотом доложила.

— Мама уезжает

— Я так и понял, — в тон ей ответил Шершнев и, заметив меня, кивнул на свою драгоценную ношу. — Знакомьтесь, мой крестник Антон. У меня на руках сразу вырубается.

— А где арбух? — спросила девочка.

— Арбуз сейчас принесет твой отец. Ты познакомилась с тетей Аней?

— Просто Аней.

Девочка обернулась ко мне.

— Я — Лида. Лидия Алексевна.

— Очень приятно, — ответила я, не сводя глаз с Шершнева и садясь рядом с новой знакомой. — А тебе сколько лет?

— Ой… — девчонка растерялась. — Пять и один.

— Шесть, — снова подсказал Шершнев.

В кокпит зашел хмурый Алексей Алексеевич. Глянул на Женю и покачал головой.

— Зря ты его укачал… Обедом ещё не кормили.

— Проснется — покормим, — ответил Женя, отворачиваясь.

— Положи его в кресло. В каюте проснется один — испугается. Лида, принеси одеяло снизу.

— Я одна боюсь! Вдруг с лестницы упаду!

— Пойдем, — я поднялась и протянула ей руку. — Я с тобой.

Алексей кивнул и полез под стол. Уже отойдя, я обернулась и увидела, как у пустого блюда появились несколько бутылок пива.

— А мама с папой развелись, — сообщила мне Лида, когда мы спустились в каюту.

— Такое бывает.

— Мама говорит, папа ее не любит. А вы дядю Женю любите?

— Наверное, да.

Девочка нахмурилась.

— А "наверное" это как?

— Это значит, что я ещё не уверена.

— А так можно?

— Не знаю, — я взяла одеяло и подушку. — Ты же дяде Жене этого не скажешь?

Лида упрямо замотала головой.

— Ничего не скажу. Это секрет.

— Секрет, — вздохнула я.

Мы вернулись на палубу и прошли к кокпиту. Ветер затих и занавески опали. И в этой тишине я отчетливо услышала мужские голоса.

— Ты все собрался выжрать? — спросил Шершнев.

— Почему нет?

— А кто будет смотреть за детьми?

— Ты, — кашлянув, ответил Алексей Алексеевич. — Потренируешься…

Шершнев ничего не ответил, и зам, недовольно цокнув, сварливо продолжил:

— Вот только давай без этого выражения обиженного высочества. Если бы сам хотел, давно бы у тебя все было.

— Хотения тут мало, — раздраженно заметил Шершнев.

— Да нет, — зам вздохнул. — Как раз хватит.

— Мы все принесли! — проскочив через занавески, восторженно зашептала Лида. — Сейчас все сделаю!

И тут же отобрала у меня одеяло и принялась запихивать его в кресло. Я наклонилась, чтобы помочь ей, а когда закончила и обернулась, пива на столе уже не было. Зам вернул все бутылки на пол, ни одну не открыв. На их месте появился огромный, спелый арбуз.

Лиду как ветром сдуло — мигом оказалась у блюда, мешая отцу резать здоровенную ягоду.

Шершнев подошел ко мне. Крестник во сне пускал слюни на его рубашку.

— Ты не торопишься домой? — шепотом спросил Женя.

— Нет.

— Хорошо. Поможешь мне с ними?

— Конечно, босс, — улыбнулась я и отступила, чтобы не мешать ему укладывать крестника.

Домой меня привезли поздно вечером. Я чертовски устала и физически, и морально. Дети зама на месте не сидели. Антошка так и норовил нырнуть за борт. И как мать не боялась оставлять их с Алексеем Алексеевичем, который ну никак не мог похвастаться расторопностью. Конечно, он умел их развлекать, но уследить за ними не мог. Зато Женя всегда был на подхвате. Антошка лип к нему, как родному. Пищал, стоило "Сене" пропасть из поля зрения, топал по палубе, держа его за штанину. Шершнев смешно возился с ним, но и отчитывал строго, когда крестник шкодил.

И все же… Несмотря на дружелюбную, теплую атмосферу, что сотворили дети своим смехом, забавами и проказами, я не могла отделаться от ощущения напряжения между нами. Шершнев словно избегал меня, а когда я кормила Антошку арбузом, то поймала на себе совершенно непонятный взгляд. Злой, мрачный и тоскливый. Мне стало как-то не по себе, и я всучила Антошку отцу.

— Спасибо, Ань, — Алексей Алексеевич благодарно посмотрел на меня. — Хорошая ты девчонка, не замороченная.

— Ещё никто не заморочил.

— Ну, — зам искоса глянул на Шершнева. — Тогда держись.

Неудивительно, что устав от всех этих тайн и недомолвок, от чужих разводов и ссор, я совершенно никого не хотела видеть. Вот только открыв дверь, сразу узрела босоножки Маргариты и ещё чьи-то огроменные ботинки. Чьи — нетрудно было догадаться. Я закрыла глаза и улыбнулась, вслушиваясь в родной и любимый голос.

— Здравствуй, дочь.

И отец, выйдя с кухни, крепко обнял меня.

Как оказалось, папа приехал днем. Забирал детали на машину, и вот, решил погостить у нас. Марго его очаровала — напекла им с Пашкой блинов, сделала окрошку, а на ужин — куриных котлет с пюре и два салата. Отец добирался до города на автобусе, поэтому взял пива, и они с Пашкой, как цари, сидели вечером на кухне, а Марго суетилась рядом.

Семейная идиллия.

Раньше меня бы выбесил тот факт, что Рита хозяйничает на моей кухне, но, по правде сказать, я вообще не помнила, когда сама готовила тут последний раз. Марго нас баловала, хотя не раз жаловалась, что все у неё получается не так. Нарывалась на комплимент, не иначе. Готовила бывшая жена моего босса очень вкусно. По крайней мере, получше меня. Я-то знала рецепты только из книжки к мультиварке.

В общем, злиться на Марго мне совсем не хотелось. Она тут же усадила меня на свободный стул и поставила перед носом тарелку с ужином.

— Рит, ты, конечно, чудо, но я за сегодня объелась. Честно.

Отец, прищурившись, посмотрел на меня.

— Хахаль появился?

Говорить с папой о Жене я была не готова. Поэтому беззаботно пожала плечами и весело ответила

— Вот ещё! С однокурсницами гуляла.

Пашка и Марго не подали виду, а отец вдруг огорченно вздохнул и с печалью в голосе спросил:

— Советов моих наслушалась, да?

— Вроде как.

— А зря, дочь. Дурак я старый. Вот женим Пашку, и тебя бы под венец. А то ведь от дочери внуков и не увижу.

Маргарита, опустив глаза, покраснела, а мы с Пашкой недоуменно переглянулись.

Я, если честно, ушам своим не поверила. Отец всю мою сознательную жизнь утверждал, что торопиться с браком не следует, а мужа выбирать нужно тщательно, и чтоб именно он любил без памяти. Ответная любовь приложится. Очень уж отец переживал, что ранний брак или, что уж совсем позор, дети в восемнадцать, загубят мою молодость. Это при том, что моя мама вышла за него замуж как раз на свое совершеннолетие.

— Ты чего это, пап? — спросил Пашка. — Аньке мужа, что ли, нашел?

— Да нет! — отец замахал руками. — Не говори ерунды! Так, подумалось… Ладно, что мы о свадьбах-то? Ты расскажи лучше, дочь, о своей серьезной работе. Да поподробнее.

Мы разговорились и просидели до поздней ночи. Отец лег в гостиной, Пашка с Марго ушли в спальню, а я, зевая, доплелась до своей комнаты. Не успела расстелить постель, как в дверь тихо постучали. На пороге стоял растерянный Пашка.

— Чего-то отец темнит, — шепотом сказал он, пробираясь в мою комнату.

— Темнит, — кивнула я.

— Может, с матерью что? Или с домом? Он ведь детали всегда в райцентре покупал.

— Или соседка таки позвонила и настучала на нас.

Мы одновременно пожали плечами.

— Все равно не скажет, — вздохнул Пашка.

— Значит, позвони маме. Тебе она точно проболтается.

— А может Сашке? Или Витьке? — вспомнила я о старших братьях.

— Не, если нам ничего не сказал, то они точно не в курсе.

Пашка почесал макушку и, наконец, озвучил ту причину, которая казалась нам обоим самой правдоподобной и от того самой страшной:

— А если с ним чего? 1439f7c

— Паш, — я положила брату руку на плечо. — Не нагнетай. Разберемся и все узнаем. Иди спать. И Маргарите скажи спасибо. Я сто лет такой вкусной домашней еды не ела.

— Сама завтра скажешь. Нашла тут сломанный телефон.

Пашка вышел, а я, скрестив руки на груди, села на кровать.

Родители нам никогда не врали, считая, что даже дурные новости — это часть взросления. Мы рано узнали, что такое смерть. Когда мне было семь, умер от инфаркта наш дед, папин отец. Как сейчас помню, он поливал грядки, а мы скакали рядом и требовали, чтобы он и нас окатил из шланга. Он смеялся через седые усы, направляя струю то на одного, то на другого, а потом вдруг резко схватился за грудь и сел прямо на землю. Сказал, опустив руки, чтобы позвали бабушку. Сашка с Витькой бросились в дом, а мы с Пашкой остались у деда. Дед побледнел, сказал, что устал и, как-то странно тяжело и часто дыша, лег на дорожку и закрыл глаза. Пашка окликнул его, а дед молчал. Тогда я начала звать его, сначала тихо, а потом завизжала на все село.

Дед больше не очнулся. Он умер в скорой. Его не успели довезти до ближайшей больницы.

От этих воспоминаний мне стало страшно. Тихонько, на цыпочках, я вышла в прихожую и, дойдя до гостиной, прислушалась. Отец дышал ровно, иногда всхрапывая. Словно почувствовав, что на него смотрят, завозился и что-то пробормотал во сне. Я отступила назад, в прихожую и, обернувшись, увидела стоящую под вешалкой спортивную сумку. Могла бы посмотреть, что там, но не стала.

Если отец сочтет нужным — сам нам все расскажет.

И все же, думая о родителях, я долго не могла уснуть.