Глава 2

Мне совсем ничего не снится, даже родители, которых я так мечтаю увидеть хотя бы под наркозом. Спиной ощущаю твердый неудобный стол, а значит, я уже не сплю. Открываю глаза от каких-то резких металлических звуков. В голове словно мед всколотили, все какое-то заторможенное и расплывчатое, но спать мне уже совсем не хочется. Немного голову приподнимаю и вижу, как над моей травмированной ногой склонились двое врачей в хирургических костюмах и что-то делают прямо сейчас! Мамочки. Они же режут меня в эту самую секунду! К горлу подкатывает тошнота, и я резко хватаю ртом воздух, все еще не понимая, что происходит. Кажется, последние события слиплись в какой-то комок, и сейчас в моем состоянии соображать мне трудно. – Помогите. Где я… Что… Слезы подступают к глазам. Это кажется каким-то страшным сном, который все никак не заканчивается. Хочу подняться, но в тот же миг чьи-то сильные руки ложатся мне на плечи и укладывают обратно на операционный стол. – Ты на операции еще. Вставать нельзя. Тот самый бархатный низкий голос. Я уже точно слышала его, и кажется, сегодня. Немного тошнит, когда слышу едкий запах спирта и каких-то препаратов. Мне не больно, но морально это выдерживать просто ужасно. То самое ощущение, когда понимаешь, что прямо сейчас твое тело режут на части. – Нет, перестаньте, я не хочу! Я вроде как взрослая уже, однако в этот момент начинаю жалобно хныкать и стонать. Этот чертов день все никак не заканчивается. Сегодня должна быть финальная тренировка, а не операция! Ну почему, почему мне так не везет-то все время? Из глаз стекают слезы, и я невольно кривлюсь от жалости к себе. – Хватит, пожалуйста! Пожалуйста… Реву, но чувствую, как кто-то убирает мои волосы с лица и проводит ладонью по голове. – Спокойно. Посмотри на меня. Я тут. Посмотри мне в глаза. Открываю вымученные веки, смотрю вверх, и впервые вижу склонившегося прямо надо мной врача. Он в белой хирургической маске, закрывающей все его лицо, кроме глаз. Таких темно-зеленых, больших, невероятно красивых глаз, обрамленных черными густыми ресницами. Волосы доктора тоже не видно из-за медицинской шапки синего цвета. – Кто вы такой? Знаю, вопрос глупый, но в этот момент мне как-то не до логических рассуждений. Я лежу на операционном столе в окружении как минимум трех врачей-мужчин, и мне уж точно не до смеха. – Врач. Анестезиолог-реаниматолог. Кирилл Александрович. Я тебе эпидуральную анестезию делал, помнишь? – Ага… помню. Почему-то сильно заплетается язык, но я изо всех сил борюсь с собой. Спать все еще не хочется, как ни стараюсь. Почему вообще я проснулась раньше времени? Что это за пытка-то такая… Снова пытаюсь подняться, но Кирилл Александрович не дает. У него прямо-таки стальная хватка и очень сильные руки. – Нет. Не вставай. Как тебя зовут? Он все еще склонился надо мной и так смотрит на меня, что я аж замираю. Прямо, строго, опасно. Глазами своими изумрудными сканирует, завораживая меня. Смотрю на него и произношу тихо, но он слышит: – Я Ляля. – Да я понял, что ты ляля. Как тебя зовут? – Ляля. Имя такое. Ляля Ромашкина. – Хорошо. Не двигайся, Ляля. Еще не закончили. Жаль, что я не вижу его лица, но глаза вижу, и боже, какие они… Как омуты, словно драгоценные камни. Невероятно притягательные. Красивые, будоражащие. Какой-то хруст сразу же приводит меня в чувство. Как я могу любоваться глазами врача и спокойно с ним болтать, пока хирурги собирают мою ногу?! Какой кошмар. – Я не хочу больше. Отпустите! У меня уже не болит нога. Мне уже лучше. Намного. Всхлипываю. Пытаюсь встать, но его железная рука намертво меня прибивает обратно к столу. – Нет, рано. Нельзя. Твоя нога не болит, потому что сейчас ты ее не чувствуешь. Спокойно. Операция ещё идет. – Я не хочу… мамочка! – Кирилл, да усыпи ты ее уже! Работать мешает, – улавливаю чей-то раздраженный голос. Кажется, я уже слышала его. Когда делала рентген. Этот тот самый пожилой врач. Климнюк, кажется. – Нельзя, у нее сердце слабое. Перебои все время. Я и так уже лошадиную дозу ввел. Ромашкина, так чувствуешь что-то? – Где? Кажется, он как-то проверяет мою чувствительность, однако я вообще ничего не ощущаю. – Понял. Хорошо. Устало прикрываю глаза, но понимаю, что спать все равно совсем не хочу. Слышу, как тикает слева мой пульс. Быстрый, как у мышки. На пальце какая-то прищепка установлена. В руке капает прозрачная капельница. Раз. Два. Три. Становится не по себе. Операция кажется вечной, хотя мне вроде уже лучше. Наверняка там ничего страшного нет. Ох, сколько же новых движений я теперь пропущу, подумать страшно. А вдруг… вдруг вообще не поступлю в академию в этом году? Холодок проходит по спине. Ой, нет. Даже думать об этом не смею. Я стану известной балериной. Обязательно стану. Открываю глаза, смотрю вверх, но теперь не вижу этого доктора в синей шапке и маске. Его нет рядом, нет! Мгновенно становится страшно. Он ушел, а значит, что-то идет не так. Точно не так! – Кирилл Александрович, где вы, где вы?! – мой голос эхом разносится на всю операционную. Кажется, я кричу. Громко. С надрывом. Сердце учащает ритм, и я немного успокаиваюсь только тогда, когда через несколько секунд снова вижу этого врача перед собой. – Я тут. Чего ты кричишь? – Побудьте рядом. Пожалуйста! Не уходите. Не знаю, когда успеваю столько наглости набраться, но почему-то мне спокойнее, когда он со мной. Чисто интуитивно хочется верить, что тот, кто без зазрения совести загонял сегодня мне иглу в позвоночник, сможет контролировать ситуацию сейчас. – Я и был здесь. Ты просто снова уснула. Операция еще идет. – А как там, внизу… я прикрыта? Никто меня не видит? – Видит, конечно. В душе все леденеет. Я, в общем-то, не планировала показывать себя во всей красе чужим мужикам. Господи. – Что?! Я что, голая? Нет, все! Дайте мне встать. У меня уже ничего не болит! Все прошло, прошло! *** Слезы подбираются к глазам. Такого стыда я еще ни разу в жизни не испытывала. Благо все мои выступления на балете проходили в костюмах, ничего лишнего никто никогда не видел. А сейчас на меня смотрят как минимум трое взрослых мужчин. Голую. Совсем голую. Ох, мамочки. Всхлипываю. Начинаю рыдать в голос. – Не-ет, не надо! – Спокойно, Ляля. Посмотри на меня. Слезы стекают по щекам, но я все же ловлю его серьезный взгляд на себе. Строгий. Мужской. – Ты прикрыта, и то, чего не надо, хирурги не видят. Закрывай глаза. Ты вообще-то должна спать уже третий час как. Снова на глаза его смотрю. Красивые. Брови черные, широкие, густые. Интересно, а без маски этот врач тоже симпатичен? Сейчас вообще непонятно, но, судя по голосу, он мужественный. – Мне не хочется спать. Пожалуйста, посмотрите на мою рану. Там все очень плохо? – Все нормально сделаем. Шрам один только останется. – Нет! Я не хочу шрам. Мне и так с парнями не везет. Совсем не везет. А тут еще шрам на ноге. Ну зачем? Слышу смешок врачей. Это хирурги. Да они что, реально надо мной сейчас смеются?! – Что? Я что некрасивая? Хоть со шрамом, хоть без него? Голова как-то гудит, и меня заносит. Вроде я в сознании, но все равно несу что попало. То ли от стресса, то ли от каких-то препаратов, которые мне ввели. Блин. Похоже, что сейчас мой язык без костей выдаст все мои секреты с потрохами. Никогда особо не была откровенной, а тут на тебе, пробрало. Прямо на операционном столе мне надо узнать, насколько я хороша. Ужас. Этот мужчина в маске смотрит на меня строго, но мне так проще. Когда он рядом, спокойнее как-то. – У всех моих подруг уже давно отношения есть, а у меня…. даже поцелуя еще не было. Совсем. Всхлипываю. Прикусываю кончик языка. Черт, да что со мной? Ощущение такое, будто мне вкололи сыворотку правды, и теперь меня просто несет, как трамвай с горы. Слезы собираются в глазах. Сердце учащает ритм. Мне так обидно за себя становится, просто ужас. Начинаю плакать. – Ромашкина, сейчас не время думать о парнях. Успокойся, слышишь? Посмотри на меня. Спокойно. Мужчина мою голову обхватывает и заставляет посмотреть на себя. У него большие ладони. Теплые. – А как же мой балет? Как я буду Джульетту играть с таким шрамом? Видно же будет. Очень. – Балерина, значит. Ты спать будешь сегодня или нет? Поднимаю взгляд и снова встречаюсь с этими глазами зелеными, и кажется, у меня срывает стоп-кран. Словно в голову что-то ударяет, и теперь меня уже совсем не по-детски нести начинает. – Не буду! Ваши глаза. Они красивые. Такие зеленые. Нравятся мне. И голос. И вы… тоже мне нравитесь. Очень. – Ну начинается! Кирилл, хватит уже издеваться. Давай сделай, чтоб заснула, – какой-то врач недовольно басит рядом. Я что, мешаю им… – Я не хочу спать! – Сколько еще надо времени? – Минут сорок, и закончу, если балерина наша мешать перестанет. Артем, зашьешь? Мне раньше надо домой сегодня. У жены юбилей. – Да. Идите уже, Геннадий Петрович. Сами закончим. Тут мелочь осталась. – Хорошо. Артем, Кирилл, вы тоже допоздна не сидите. Какая у вас, тридцатая операция уже в этом месяце? – Тридцать пятая. – Ну вы даете. Молодцы. Кирилл, подколи ей немного еще. Болтает без умолку просто. Слышу какие-то звуки металла. Вроде как скоро уже все. – Так, Ляля, засыпаем. Ощущаю, как этот доктор снова проводит рукой по моим волосам, убирая локон с глаз, за ухо заправляя. Он так близко, и я невольно улавливаю его запах парфюма. Приятный очень. Завлекающий. Будоражащий всю меня. – Кирилл Александрович. Я люблю вас… Язык заплетается, я почти уже ничего не соображаю, но до последнего смотрю ему в красивые зеленые глаза. – Меня все на этом столе любят. Расслабься. В палате увидимся. По вене проходит холод, и я устало прикрываю глаза. Кажется, этот строгий анестезиолог вколол мне что-то только что, отчего вскоре я засыпаю сладким сном младенца.