Глава 7

Еще более неловко и стыдно мне в жизни не было, но сейчас боль реально такая, что уже вовсе не до смеха. Кирилл Александрович как-то странно откашливается и подходит ко мне. – Тебе что, не сняли мочевой катетер до сих пор? Утром еще должны были. – Нет. Не сняли. Наверное, забыли, – бубню себе под нос, невольно сильнее натягивая одеяло. Как-то колко мне и неправильно, что ли… В общем, я жутко, просто до предела стесняюсь этого врача. Сама не знаю почему. От него веет приятным запахом и мужественностью просто за версту. Прикусываю губу. Как-то теряюсь я рядом с ним. Дура. Лучше бы молчала. Сейчас бы уже не сидела, наверное, красная как рак, с горящими щеками. – Ложись. Давай я сниму. – Вы? Не-ет! Тереблю пальцами край одеяла. Это ж ему туда надо будет смотреть. Еще чего. – Если не хочешь, чтобы я это сделал, сиди и жди своего врача до утра. Кажется, его обидели мои слова. Доктор уже разворачивается, чтоб уйти, но я буквально в последний момент хватаю его рукой за край медицинской рубашки. – Стойте! Пожалуйста. Хорошо… Сделайте вы. Это же не больно? – Нет. Не больно. В его голосе какая-то сталь прослеживается, и даже раздражение, отчего мне становится еще более неловко. А он с характером. Чисто врачебным. Таким… как черствый хлеб. Сухарь называется. – А вы… смотреть не будете? – В смысле? – Ну, это, смотреть туда. Кажется, мое сердце сейчас просто выпадет и домой поскачет. Мне страшно. Еще ни один мужчина ТАМ не смотрел меня… А вдруг там что-то не так? Мало ли. Вижу, как от моих слов Кирилл Александрович поднимает одну бровь. Похоже, я что-то не то сказала. Или что? Я ожидаю, что сейчас он начнет смеяться надо мной, но что-то ему не весело. Мужчина смотрит сейчас на меня как на… дурочку. – А как, по-твоему, я должен снять катетер с тебя, не смотря туда, где он находится? Пожимаю плечами. – Не знаю… Глаза закрыть. – Так, все, Ляля. Или я делаю, или терпишь до утра. Сглатываю. Перспектива мучиться и лежать до самого утра с этой трубкой между ног меня совсем не привлекает. – Хорошо! Делайте вы. Пожалуйста. Я не вытерплю до утра. Слышу шумное дыхание, после чего Кирилл Александрович подходит к раковине в углу палаты и тщательно вымывает руки с мылом. После промакивает их бумажным полотенцем, достает из медицинского шкафчика стерильные перчатки, надевает их и идет прямо ко мне. Замираю. Что-то мне уже страшно. – Одеяло убери. Закусываю губу, но слушаюсь. Боль уже просто на грани. Медленно тянусь к одеялу и откидываю его, зажмуриваясь. Боже, как мне стыдно! Кажется, даже дышать перестаю. Я же голая там. Совсем голая перед этим взрослым мужчиной. Ну и что, что он врач! Он также и мужчина. Взрослый мужчина, от которого у меня почему-то сильно учащается дыхание. Вздрагиваю, когда Кирилл Александрович подходит очень близко и прикасается к моему бедру. Не больно. Буквально двумя пальцами в перчатках. – Ножки шире немного. Не напрягай живот. Преодолевая просто вселенское уже смущение, делаю, как он говорит. Вскоре по телу проходит разряд оголенного тока, когда я чувствую, как к нежным складочкам промежности прикасаются умелые руки врача в перчатках. Что он делает, что… – А-ай! Больно. Больно! – громко вскрикиваю, когда ощущаю, как анестезиолог одним махом вытащил мочевой катетер из меня. Сразу же замечаю, что болеть там стало меньше. Сглатываю. Смотрю на врача, жадно хватая ртом воздух. – Чего ты кричишь? Не больно ведь. Страху было больше. Доктор выбрасывает катетер и снимает перчатки, а я быстро натягиваю одеяло, чувствуя, что щеки уже просто горят огнем. Странно, почему я так реагирую не него… Он же врач. И наверняка ему вообще было все равно, что он ко мне прикоснулся. – Жечь еще может немного, но болеть уже не будет. – Спасибо… Вы могли не делать этого. – Чтобы ты мне на всю реанимацию кричала от боли? Нет уж. Сухо и холодно. Поджимаю губы. Понятно теперь, зачем он сделал это. Чтобы я не тревожила других больных своими криками. – Кирилл Александрович, спросить можно? – Смотря что. Он смотрит на меня строго, и я невольно сильнее натягиваю одеяло, стараясь защититься от пристального взгляда врача. – Геннадий Петрович говорил, что я на операционном столе болтала. Я ведь ничего такого не сказала там? Мне почему-то кажется, я говорила что попало, даже… в любви вам там призналась. Невинно хлопаю глазками. Ну а что? В адекватном состоянии я могла такое сказать только под действием сильных препаратов и уж точно не при первой встрече с мужчиной. Я вообще не влюбчива. Ну, по крайней мере, до сих пор не влюблялась ни в кого. Врач смотрит на меня, и после я впервые вижу, как он улыбается. Мамочки мои. Боже, какой он… красивый! Лучезарная улыбка просто. Такая, от которой колени бы подогнулись, если бы я сейчас стояла перед ним. – Тебе не кажется. Сердце пропускает пару ударов. Что я наделала?! – Простите, я не… – Все нормально. Ты была под препаратами. Мне пациенты и не такое на операционном столе выкладывают. Один как-то номер карты продиктовал. Не бери в голову, малышка. Обнимаю себя руками. Почему-то мне теперь еще более неловко перед ним. “Малышка”. Произносит так, словно я ребенок. А я не ребенок! Мне восемнадцать, вообще-то, уже. Интересно, а ему сколько… На вид он взрослый мужчина. – Спасибо. Доктор выходит, а я нервно тереблю край одеяла. Видимо, это все же был не сон и я реально молола черт-те что на операционном столе. Становится меганеловко уже перед ним. Этот мужчина уже видел меня всю голой, а я ему в любви призналась. Да уж… И еще. Я не заметила обручального кольца на безымянном пальце Кирилла Александровича. Получается, он что, не женат? Так, чисто интересно. *** Сегодня Загорский был на сутках и делал обход. Как обычно, реанимация шла первой по очереди. Медсестры как раз сменялись, и он в очередной раз увидел, как они строят ему глазки. Конечно, это было приятно, но за годы работы Кирилл уже адаптировался к подобному вниманию и попросту его игнорировал. Из самого конца коридора он услышал сдавленные крики и сразу направился туда. Ромашкина Ляля. Звуки исходили из ее палаты. Та чудная девочка и немного с прибабахом, как казалось Кириллу. Он запомнил ее голос еще с операционной. Очень тонкий и ласковый, завлекающий, но сейчас срывающийся от криков. Загорский вошел в палату и увидел пациентку на кровати. Ляля лежала с закрытыми глазами и что есть сил сжимала простыню пальцами, те аж побелели. Он понял, что ее что-то беспокоит, хотя девчонке по-любому должны были колоть еще обезболивающее каждые четыре часа. Пациентка выглядела измученной. Она часто дышала и грызла свою нижнюю пухлую губу, что не могло не привлечь внимание Кирилла. Конечно, он был доктором и прекрасно знал про врачебную этику, но того, что одновременно с этим он был мужчиной в расцвете сил, никто не отменял. Когда услышал, что у нее с катетером беда, удивился, почему она терпит и, главное, не хочет, чтобы он помог. Только через секунду понял, в чем тут дело. Девочка жутко стеснялась, судя по тому, какими пунцовыми стали ее щеки и как сильно она теребила одеяло, когда он предложил ей помощь. Ляля до последнего упиралась, но после все же согласилась, чтобы он помог с катетером, да и медлить с этим точно было нельзя. Загорский прекрасно понимал, что у нее уже воспаление началось, и дальше было бы только хуже. Кирилл вымыл руки и надел перчатки. К тому моменту его пациентка все еще лежала, укрывшись одеялом чуть ли не до самых ушей. Когда же одеяло убрала, он увидел плоский живот, худые красивые ноги и голую промежность. Все было очень аккуратно, и Загорский не мог не заметить, что девушка была красивая. И там в том числе. Осторожно прикоснулся к ее складочкам и, стараясь действительно не смотреть туда, куда не надо, вынул катетер. Да, процедура не из приятных, но так нужно. Оставь он катетер до утра, у Ляли были бы куда более серьезные проблемы в виде температуры и жуткого воспаления, что уж точно ей не было нужно. Пока делал эту незамысловатую процедуру, невольно отметил, что Ромашкина сначала покраснела, а после задрожала от одного только его прикосновения. Очень чувствительная, но уж больно молодая. Да чего уж там, юная. Глаза квадратные, дышит часто. Про парней, видать, точно не врала. Ясно с ней все. Малолетка, хоть и красивая. Глаза как блюдца. Перепуганные, серые. Губы пухлые. Лицо кукольное. Повезет же кому-то лет так через пять, когда она поспеет. Загорский снял перчатки и вышел из палаты. У него было еще как минимум пятнадцать пациентов, которых он должен был обойти за дежурство.