Глава 45

Когда Кристина вышла за калитку, она озиралась, словно впервые увидела это озеро, загорающих людей, вытоптанную тропинку и зеленую траву. Она подняла вверх глаза и засмотрелась сквозь игольчатые шапки сосен в голубое небо. Какой прекрасный мир, подумала она. Зачем же я лишила себя всего это? Почему сидела за забором, словно в клетке? Кристина медленно направилась к озеру, Витька шел следом. Некоторое время она смотрела на воду, потом повернулась и увидела такие родные зеленые глаза, что сердце чуть не выпрыгнуло из груди от нежности. Снова лето и Витька рядом.

Его глаза ласкали ее лицо. Казалось, он читает мысли. Мир хорош, это правда. Внезапно ей стало больно. Как же невыносимо будет жить где-нибудь, кроме этого места. Она отвернулась и быстро пошла по дорожке вперед. Пусть Витька купит продуктов, потом они выпьют чаю, и она объяснит ему, что больше не может так жить. Невозможно жить с вырванным сердцем. Вся эта история произошла с ней, потому что она жутко влюбилась. И у нее просто не осталось сил для борьбы. Все, что ей нужно было тогда: его крепкие руки, его любовь и его присутствие. Если бы он был с ней, она перевернула бы для него мир. А он бросил ее, уехал. И скоро снова уедет, а если не уедет, то уйдет к жене и дочкам, вывернув ее наизнанку своей временной нежностью. И что удивительно, ему будет хорошо, он успеет и там и здесь, дома трахнет жену и почитает дочкам сказку, и даже на карьеру хватит времени, а она останется жалкой нищенкой. Страшное понимание навалилось так сильно, что она почувствовала, что сейчас ударит его. За все, что могло быть и не состоялось, за обман и потерянную веру в жизнь. Кристина замахнулась, но от резкого поворота закружилась голова и она, вместо того, чтобы ударить, лишь покачнулась и чуть не упала.

— Ты что?

Витька держал ее в своих руках так, как ей хотелось бы, чтобы он делал всю жизнь. Но это было временно. Она оттолкнула его, но он обнял ее за талию, и Кристину опять пронзило удивительное ощущения удобства, когда они были вместе. Ей было хорошо идти с ним под одним зонтом, когда был дождь, уютно под одеялом, когда их тела сплетались одним клубком после секса, уютно идти, обнявшись. Тела настолько подходили друг к другу, что, казалось, даже их сердца бились в такт. Вот и сейчас это сумасшедшее чувство комфорта мешало сбросить его руку и пойти вперед. Ее принадлежавшее ему тело желало чувствовать эту руку именно там, где она была, точно на том же месте, ни сантиметром ниже или выше и, несмотря на узкую тропинку, идти было удивительно удобно. И станет совсем волшебно, если еще обнять его. Он коснулся губами ее щеки.

— Обними меня, Крис.

Ее рука послушно легла на то место, где она должна была быть, и по Витькиному удовлетворенному вздоху она поняла, что для его тела это так же важно, и что она точно попала на то самое место, которому нужна теплота. Так бывало и в сексе, если она хотела, чтобы он закинул ее руки в вверх, он тут же это делал, если хотела, чтобы он провел губами, он проводил, оставляя полоску именно там, где в ней нуждались. Так не бывает! Но ведь есть!

Тяжелая сумка с продуктами не мешала Витьке обнимать ее за талию и на обратном пути. Кристина хотела бы поиронизировать, с чего бы он так осмелел, что не боится соседей, но слова замерли в горле, и она лишь крепче прижалась к нему, тут же ощутив, его более крепкое ответное движение руки. Его движения всегда продолжали ее движения и наоборот. Она уже успела забыть, как это здорово.

А еще лучше было выбирать вместе продукты в магазине, шутливо препираясь из-за сорта чая или кофе. Это было так, словно они — страшно подумать — вместе живут и сейчас придут домой и начнут готовить еду. Не сразу, после секса, конечно.

Едва оказавшись за забором, Витька, бросив сумку на траву, прижался к ее губам. Языки начали свой вальс, лаская друг друга.

— Крис, я больше не могу. Так хочу тебя. А тебя надо кормить.

— Потом, — ее руки забрались под его футболку.

Витька взял ее на руки и внес на крылечко. Здесь пришлось остановиться, чтобы отпереть дверь. Дальше последовал совершенно сумасшедший наглый поцелуй в гостиной, от которого ей захотелось разорвать футболку прямо на нем. Витька встал на колени и поцеловал ее в живот, продвигаясь ниже. Его усы щекотали нежную кожу, она застонала, вцепляясь в его волосы, ощущая их мягкость и податливость. Они раздевали друг друга, целуя обнажающиеся места. Кожа прилипала к коже, руки тормозили в нужных местах, заставляя их обмирать от наслаждения. Когда с одеждой было покончено, он взял ее на руки и вошел в нее. Оба издали одновременный стон и замерли в блаженстве, осознавая свое единение и зависимость друг от друга.

До спальни они так и не добрались. Диванчик в гостиной остался нераздвинутым. Время остановилось, хотя стрелки настенных часов продолжали свой бег, до которого им не было никакого дела. А потом они лежали, свернувшись в один большой клубок с закрытыми глазами, удерживая свой мир внутри спокойной образовавшейся в телах нежности. Витька уткнулся ей в шею. Она обняла его рукой, не ощущая тяжести его тела.

«Если он сегодня уйдет, я не смогу больше жить», — поняла Кристина и зажмурилась, чтобы не заплакать. Она отдала всю себя, а то, что отдано не вернуть назад.

Витька открыл глаза.

— Не спишь?

Она мотнула головой. Спать? Как можно спать, когда тебя больше нет? Это тебе все нипочем. Ты отдаешься, забирая во много раз больше, чем отдал и веселой птицей, насвистывая, улетаешь по своим делам, дарить другим внимание и улыбки, а она остается растерянной, жалкой и несчастной, без возможности сделать что-нибудь даже для себя.

— Пойдем в душ? — Витька походил на довольного кота Матроскина из мультфильма.

Совместный душ был еще одним из их ритуалов, которые Кристина обожала. Обхватив его за шею и прижимаясь к нему, она вечно стояла бы под теплыми струями, чувствуя, как он намыливает ее тело. Она бы тоже помыла его, если бы остались силы разомкнуть руки.

— Ну что, выходим? — Витька повернул кран, выключая воду и блаженство.

Обычно это означало конец процесса. После душа они одевались, и Витька куда-то спешил, оставляя ее полностью удовлетворенной физически и с полным неудовлетворением в душе. У него всегда так много дел.

Невыносимо. Если он бросит ее и сейчас, она не выдержит.

Витька деловито подал ей полотенце, быстрыми точными движениями, вытирая свое ладное мускулистое тело, которое теперь уже стало только его. А еще пять минут назад было и ее.

— Крис, ты вытирайся, я пойду поставлю чайник, — он подошел к ней, прижался мокрыми усами к щеке. — Чаем я так тебя и не напоил.

— Угу, — Кристина отвернулась, чтобы скрыть слезы. Они выпьют чаю, и он уйдет к жене и дочкам.

Обмотав вокруг узких бедер полотенце и весело насвистывая, Витька вышел из ванной. Кристина начала вытираться, глотая слезы. Так больше невозможно. Надо поговорить. Сейчас они заварят чай, и она скажет ему правду. Пусть убирается и оставит ее в покое. Кристина заставила себя подкраситься. Надела короткую маечку, подчеркивающую похудевший животик и свободные льняные брючки. Волосы оставила распущенными. Посмотрелась в зеркало. Выглядела она хорошо. Почти как раньше. На бледном лице даже появился легкий румянец. Как долго можно питаться только сексом?

Кристина спустилась вниз и медленно направилась к столу, желая, чтобы Витька посмотрел на нее и сказал, что она хорошо выглядит. Но он деловито раскладывал по тарелкам нарезки сыра, колбасы. Движения у него были уверенными и точными. Словно у домашней хозяйки. Кристина почувствовала раздражение. Села на стул и закинула ногу за ногу. Витька удивительно ловко нарезал мягкий хлеб.

— Кушать подано, — Витька улыбнулся кошачьей улыбкой.

Кристина вдруг почувствовала, что умирает с голоду. Она съела бы все, что лежит на тарелках. Кажется, никогда в жизни так не хотелось есть. Разговор подождет. Сначала она поест.

— Я заварил молочный чай, он придаст тебе сил.

— Спасибо.

Как давно она мечтала о чае. Она сделала глоток и зажмурилась от удовольствия. Она никогда в жизни не пила такого вкусного чая, не ела такого вкусного сыра. Неудивительно, что голодание считается таким полезным, после него любые продукты кажутся восхитительными.

Но счастье не бывает ни долгим, ни вечным. Сжавшийся желудок Кристины не мог принять так много еды, сколько хотелось съесть. Два ломтика сыра и чай. Она откинулась на диван, наблюдая, как Витька делает себе еще один бутерброд с сыром и колбасой. Счастливый, он может много есть. Он не грустит. У него все хорошо.

— Вить, нам надо поговорить.

Он поперхнулся чаем, закашлялся. Коронная женская фраза, которую боятся не только герои-любовники, но и все мужчины. Странно, но до их встречи Кристина никогда не выясняла отношений. Она подобно мужчине расправляла крылышки и улетала из дома любовника, оставив после себя легкий аромат духов. Раньше ничто и никто не цеплял ее сердца. Секс только прибавлял сил.

Витька сделал глоток чаю и положил на тарелку недоеденный бутерброд.

— Хорошо, давай поговорим. Я и сам хотел.

Хотел сказать, что так больше не может продолжаться? Решил меня бросить, а напоследок трахнуть? Кристина вдруг почувствовала в себе прежние силы. Чай, что ли, помог? Ну уж нет, она сделает это первой. Ей не пережить, если он это скажет. Наверно и его замучили угрызения совести. Вот он сначала и уехал от греха подальше, а теперь решил расстаться. Но увидев ее в таком виде, решил накормить на прощанье. И не удержался, решил насладиться напоследок. Она сделала вдох, чтобы унять сердцебиение.

— Вить, нам лучше расстаться.

Он усмехнулся. Быстро пересел к ней на диван, взял ее лицо в ладони, проник глубоко языком. Потом быстро отстранился.

— И ты можешь от этого отказаться?

— Конечно да.

Он повторил пытку. Язык проник глубже, лаская все те места во рту, которые казались чуть раньше неприступными, а теперь умоляли о ласке.

— Уверена? — он отстранился, хитро улыбаясь, убежденный в своей мужской власти. А кто бы спорил, что у Витьки самая сильная власть над ней? Он такой страстный, такой нежный, ласковый. Такой весь для нее.

Кристина сглотнула. Кто бы когда-нибудь сказал, что перемешивание слюней и облизывание языков может быть таким волнующим. Наверно, она очень порочна. Но как такие чудесные ощущения могут быть неправильными? Остается только пожалеть тех, кто этого не знает. Не знает, как сладка минута первого вторжения, как сносит голову от легкого касания ладошек, случайного соприкосновения плеч.

Ей показалось или Витька искоса взглянул на часы. Это, возможно, случайное движение его глаз, завело Кристину. Он уже спешит. Конечно, семья требует внимания и заботы, а от нее он уже все получил и теперь понесет свое хорошее настроение туда.

Стоп! И хватит сантиментов. Лучше один раз зажаться, пережить эту боль, переплакать, перестрадать. Даже умереть. Лучше все, что угодно, кроме мыслей, что так он целует не ее одну. Лучше все, чем эта временная нежность. А честнее сказать — ворованная. Пусть убирается к своей жене. Отныне ей не нужно чужих слюней, не нужно ворованной нежности, пусть от нее ничего не останется, пусть она даже умрет. Не умрет, конечно, только чуть-чуть съежится душа и станет черствее сердце и больше никогда не почувствуешь такого желания.

Мой!

Чужой!

К черту все!

Кристина встала.

— Уходи! Не могу больше тебя делить. Я слишком влюбилась. Я хочу всего тебя и навсегда. Разорвать твою грудь и подержать в руках твое сердце, отдать тебе свое и чтобы мы больше не могли друг без друга. Пусть этот важный орган зависит от того тепла, который каждый из нас может дать другому.

— Крис, остановись!

— Я больше не могу, — по ее щекам текли слезы. — Я уже прошу пожалеть меня. Я уже на дне. Ты так любил меня, что я уже на дне. — она усмехнулась. — Любовь должна поднимать, а не опускать. Я не хочу жить покалеченной. Я любила тебя и у тебя все хорошо. У тебя есть работа, семья, карьера. А я потеряла все, за что боролась.

Он бросился к ней, обнимая и целуя. Из последних сил, она оттолкнула его.

— Меня унижают твои временные ласки.

Его лицо скривилось. И в нем не стало привычной насмешки, даже тонкие усики стали серьезными и опущенными, а зеленые глаза чуть более прозрачными, чем обычно.

— Ты не даешь мне сказать, я приехал, потому что прочитал твою книгу.

Кристина дернулась, словно он дал ей пощечину. Черт, а ведь она совсем забыла про книгу. Она вовсе не предназначалась для Витьки. Она писала ее сначала для Сергея, потом для себя, чтобы выговориться и не сойти с ума.

— Откуда ты… — она остановилась, погребенная под новым грузом. Как она могла забыть, что публично призналась в трех убийствах?

— Ты… я… — Кристина покраснела, язык провалился куда-то глубоко, не желая выговаривать оправдания.

— Хочешь знать откуда? Твоя подруга прислала мне ссылку на твою страницу в Самиздате.

— Какая подруга? — машинально спросила Кристина.

— Ты говорила, что у тебя одна-единственная подруга.

— Корзина?

Мысли вихрем пронеслись в голове. Так вот кто был этот Садко. Не зря ей казалось, что он знает правду. Кристина усмехнулась. Надо же, какой себе Корзина ник выбрала. Наверно рассчитывала, что она догадается. И действительно это было проще простого: Садко тоже играл на гуслях, как и сама Корзина.

— Да, твоя подруга нашла меня через Фейсбук и прислала мне ссылку на твой роман.

Кристина сжалась в комочек, желая исчезнуть, провалиться, умереть, но только не присутствовать. Сейчас она чувствовала себя окончательно преданной и опозоренной. Даже больше, чем тогда с Петровичем. Слезы высохли, боль превратилась в засохшую грязь. Теперь хватит чистить перышки. Она Ворона и питается падалью. И пусть все держатся от нее подальше. Она вздернула подбородок, пытаясь сохранить гордость. Душу нельзя открывать даже компьютеру и уж тем более нельзя вывешивать в сети под псевдонимом. И не надо считать других глупее, чем они есть на самом деле. Корзина прекрасно вычислила и сдала ее самому важному человеку в ее жизни.

— Уходи! Это уже не важно.

Витька встал.

Сердце упало на пол и растекалось по квадратикам плитки. Он сейчас уйдет.

Кристина закрыла глаза, положила голову на руки. Только не кричать, не плакать, не просить. Молчать. Сохранить проклятую гордость. Пусть идет. С такими, как она не остаются. На свете полно хороших баб, не запачканных в грязи.

Кристина настолько погрузилась в свою боль, что не услышала шагов и не сразу поверила теплоте рук на плечах, шепоту горячих губ и прижавшемуся к ней лицу.

— Я принимаю тебя такой, какая ты есть. И если ты убивала тогда, я верю, что у тебя не было другого выхода. И если даже он был, то я тоже его не вижу, потому что вижу мир твоими глазами. И я пришел к тебе.

— Что?

Она отстранилась, но он прижал ее голову к себе и зашептал в самое ухо.

— Я пришел к тебе жить. Ты возьмешь меня?

Кристина отстранилась, но, увидев боль в его глазах, снова прижалась к нему.

— А что с ней? Она тебя отпустит? А как же дочки? Аленка?

Витька вздохнул. Отодвинулся.

— Она нашла другого. — он усмехнулся. — Съездила в Турцию отдохнуть и вот… А я не хочу, чтобы какой-то турок воспитывал наших детей. Мы договорились, что Аленка будет жить со мной, а Катюша пока с родителями. Ты вроде ладила с Аленкой? Я не могу ее оставить.

Кристина вспомнила красивую, похожую на Витьку, девчушку с толстой косой. Она такая вся, словно ее. Его дочка.

— Конечно. Здесь так много места. Аленка может жить на втором этаже в комнате… — внезапно Кристина хлопнула себя по лбу. — Черт. Какая я дура. Ведь Двенадцать сосен проданы. Ну, почти проданы. У меня нет дома, Вить. Я потеряла его. Мне некуда вас взять.

Витька прижал ее к себе.

— Я не позволю никому купить Двенадцать сосен. Мы выкрутимся.

— Но как?

— Потом, Крис. Я не хочу сейчас о деньгах. Давай просто пойдем в спальню. Я так тебя хочу.