Глава 32

Макар

У здания суда многолюдно, то и дело щелкают фотоаппараты, операторы и журналисты снимают видео для выпусков новостей.

Выхожу из машины, когда замечаю в дверях коллегию адвокатов и Виктора.

Закуриваю и жду. Юристы общаются с прессой, комментируя оправдательный приговор «оборотня в погонах», как окрестили Вересова массы. И хотя его полностью оправдали, сняли все обвинения, провели собственное расследование, предоставили суду доказательства и настоящего расхитителя крупной партии запрещенных веществ, репутации определенно пришел конец.

Витя замечает меня не сразу. Терпеливо отвечает на все вопросы журналистов, а затем подходит ко мне и тоже закуривает.

— Какая встреча, — глубоко затягиваясь, цедит сквозь зубы, криво усмехаясь. — Чем обязан?

— Прокатимся? — киваю на любопытных журналистов.

Обходит машину и садится на пассажирское сиденье. Едем минут пятнадцать в напряженном молчании, торможу у небольшого сквера и глушу двигатель. Достаю из бардачка папку и кладу на торпеду.

— Здесь информация о потенциальных работодателях, которые по моей просьбе могут тебя трудоустроить. Платят хорошо, ты в ментовке за полгода столько не зарабатывал, сколько у них получишь за месяц. Москва, море возможностей, толковых ребят уважают, можно быстро подняться по карьерной лестнице.

— Считаешь, мне нужны твои подачки? — насмехается, внаглую меня рассматривая.

— Я бы не назвал это подачкой, Витя. — Смотрим друг на друга в упор. — Ты угрожал моей женщине, а я не люблю открытых финалов и при всем желании не могу игнорировать услышанное. Ты же понимаешь, что по области тебе не реализоваться, по крайней мере, в ближайшие годы. Считай эту папку золотым билетом в счастливое будущее и безбедную жизнь. Решишь остаться в Питере, палки в колеса вставлять не буду, но и глаз не спущу. И не дай бог мне только покажется, что ты свернул не на ту дорожку… — замолкаю, подстраховываясь.

Адвокаты вообще с пеной у рта мне доказывали, что наша встреча может привлечь ненужное внимание и создать новые слухи.

— В общем, ты отдохни, развейся, а потом уже с холодной головой обдумай мое предложение.

Усмехаясь своим мыслям, некоторое время смотрит в лобовое стекло на шумную компанию подростков, которые снимают ролики под громкую музыку неподалеку от машины.

— Значит, вы вместе? Удивлен.

— Оля беременна, — считываю эмоции, судорогой пробежавшие по его лицу. — И я сделаю всё, чтобы оградить ее от любого стресса. Ее и наших детей.

— Счастливой семейной жизни, — не глядя на меня, бросает сквозь зубы, открывает дверь и покидает салон. — Даже будь у меня в планах война с тобой, Олю я бы не тронул. Не имею привычки втягивать в мужские разборки женщин, — обернувшись, смотрит на меня.

Слова повисают в воздухе. Недосказанность так и искрит темными пятнами перед глазами «В отличие от тебя» — звучит его голосом продолжение фразы в голове. Сцепив челюсти, смотрю, как всё же забирает папку, хлопает дверью, разворачивается и, ссутулившись, бредет вдоль дороги, по заснеженному тротуару.

Непривычно скребет в груди. Я, по сути, сломал человеку жизнь, разрушил карьеру. В родном городе Витя теперь белая ворона, его кости перемыли с особой тщательностью вездесущие СМИ. Когда раньше меня это тревожило? А теперь цепляет. Ловлю себя на остром желании, чтобы у него всё сложилось. А я незаметно подстрахую, где бы ни был.

Когда Виктор скрывается за углом, выезжаю на дорогу и еду в офис. Провожу собрание с пиар-отделом, затем долго слушаю бубнеж главбуха, общаюсь с кандидатами на должность директора туристической компании — я объединил купленные фирмы в одну сеть.

В квартиру Ольги добираюсь к одиннадцати ночи. Стараясь не шуметь, тихо захожу, снимаю верхнюю одежду. Надеваю комнатные тапки, купленные моей девочкой, почти смирившейся с варварским присутствием отца будущих детей на своей жилплощади.

По пути на кухню бросаю взгляд на дверь ее спальни. Маняще приоткрытую дверь. Это, я считаю, уже п***ец какой прогресс, учитывая, что до этого плотно закрывала, еще и заставила собственноручно прикрутить защелку после моих наглых набегов.

Скрепя сердце прикрутил, конечно. Но полностью компенсировал ее вредность и упрямство днем, когда малышка была в зоне моей досягаемости. Задумчиво почесываю бороду, исследуя содержимое холодильника.

Мой имидж претерпел внушительные перемены: теперь я ношу аккуратную бороду. Оля попросила не сбривать, видите ли, с бородой выгляжу добрее. Я бы с ней не согласился. Кажется, теперь похожу на коллектора, который пришел не только спросить за долги, но и вытрясти из несчастного всю душу, но о вкусах не спорят. Тем более с беременными женщинами.

Разогреваю в микроволновке борщ, читая про себя все молитвы, которые приходят на ум. Эксцессов, конечно, не было, но слишком свежи воспоминания о грибном супе. Обжегшись раз на молоке, начинаешь дуть и на воду. Вот так и у нас с Ольгиными блюдами. Русская рулетка — пронесет или не пронесет. В прямом и переносном смысле.

Ужинаю, принимаю душ и вытягиваюсь на опостылевшем диване, не сводя глаз с приоткрытой двери спальни. Специально оставила приоткрытой? Или забыла запереть? Спустя час я всё еще не сплю. И, послав все портящие настроение доводы куда подальше, расцениваю это как приглашение-помилование. Спать на этой копии комфортабельного дивана — преступление против человечности.

Хотелось бы, конечно, чтобы сама позвала. Пиздец как хотелось. Но я не гордый, поэтому крадусь к залитой лунным светом кровати, на которой безмятежно посапывает Оля. Ложусь, придвигаясь ближе, зарываюсь носом в волосы, разметавшиеся на подушке, и кайфую. Закрываю в блаженстве глаза и вдыхаю ее одуряющий запах.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Оля меняется. Я с умилением каждый день наблюдаю, как она чуть неуклюже копошится на кухне или бесконечно перебирает вещи в шкафу, сетуя на раздавшуюся талию.

Осторожно кладу ладонь на внушительно выпирающий животик. Прошло почти три месяца с момента, когда я узнал, что стану отцом, а до сих пор не верится. Не могу до конца осознать, что в смысле моего существования растет жизнь, моя плоть и кровь, результат упоительной любви к женщине, перевернувшей мой мир. Стоит только задуматься, и это чувство каждый раз взрывается в груди яркими вспышками, подобно фейерверку, заставляет сердце нестись галопом, в том числе от страха, что этого всего могло и не случиться.

Я не представляю жизни без Оли. Брежу ей. Люблю до сумасшествия. До сих пор от трепета дрожат руки, когда касаюсь моей девочки, а к горлу ком горечи подкатывает при виде того, как она смотрит на меня доверчиво. Как прежде смотрела. После всего.

Легкий толчок под рукой. Едва уловимый, а я дышать перестаю, до конца не веря. Еще один, легкая вибрация. На глаза наворачиваются слезы от настолько непередаваемых ощущений дикого восторга и трепета.

— Ну, давайте, пните еще разок папку, — наклоняюсь и шепчу тихо, чтобы не разбудить их маму и не получить по бородатой морде. Но малые, видимо, считают, что с папки достаточно приятных потрясений, и затихают. Вредины.

Прижимаюсь к спине Оли, зарываюсь носом в волосы и, мягко обхватывая животик, засыпаю.

***

Утром мы едем на встречу с дизайнером и по магазинам. Никогда не думал, что у беременных просыпается настолько бесшабашный инстинкт гнездования. Мы с дизайнером, милейшей, а главное, очень терпеливой женщиной, порой в осадок выпадаем от креативных идей, которые предлагает Оля. При этом на следующий день эти идеи отметаются, но появляются новые, не менее шокирующие.

Ремонт мы делаем в просторной квартире в центре Питера. Я подарил ее Ольге на Новый Год, и она отреагировала более чем спокойно. Не знаю даже, что повлияло. То ли мое желание поддержать ее чувство защищенности и независимости, то ли аргумент, что в маленькой двушке с детьми рано или поздно станет тесно. Да и возможностей в Питере гораздо больше: различные секции, кружки, бассейны, сады на выбор, школы… Я был рад, что не пришлось спорить и давить на малышку.

С умилением смотрю, как Оля, слегка переваливаясь, семенит к подъезду новостройки. Милая такая — в белой шапке с помпоном и свободном бежевом пуховике. Заходим в лифт.

— Ты похожа на смурфика в этой шапке, — дразню, мстя за то, что заставила позавчера смотреть с ней этот мультик.

Меня, почти сорокалетнего мужика. Где я, бородатый двухметровый детина, а где смурфики. Иногда мне кажется, что Оля это делает специально, ловя свой кайф от зашкаливающей «мимишности», в которую превратился наш быт.

— Да? — придирчиво оглядывает свое отражение в зеркале на стене. — Хорошо хоть не на Глорию. Чувствую я себя глубоко беременным бегемотом.

— Бегемотихой, — поправляю чисто на автомате.

— А вот это ты зря сказал, — улыбается слегка кровожадненько, точно задумав особо изощренную подлянку.

— На мультики больше не ведусь, по статусу не положено.

— Угу, — поправляя волосы, приподнимает бровь. — Так уж и быть, я никому не расскажу, как ты пустил скупую слезу в кинотеатре.

Там Чебурашку отдавали злой грымзе, вообще-то. Навеяло. Но не было никакой слезы — это соринка попала в самый неподходящий момент.

В квартире пахнет сырой шпаклевкой. Оля с порога глубоко вдыхает, чуть ли не причмокивая от удовольствия. Я уже ничему не удивляюсь, поэтому спокойно прохожу дальше, осматривая проделанный фронт работ. Крупногабаритная трешка уже не выглядит так уныло, как прежде, хотя до окончания ремонта далеко. Белые, идеально ровные стены, новомодные выключатели, потолок и межкомнатные двери уже готовы. Застопорились на выборе цвета стен, никак не можем подобрать нужный оттенок. Утешаю себя, что, возможно, когда родим, определимся.

Побродив по комнатам с прорабом, возвращаюсь к своей беременяшке, бессовестно прерываю ароматерапию, обещаю купить домой ведро шпаклевки. Уходим.

Перекусываем в кафе и идем на шопинг — обновлять гардероб. Пара часов в магазинах, встреча с дизайнером, а затем, порядком уставшие, выдвигаемся в сторону дома.

— Заедем ко мне? — не отрывая взгляда от дороги, спрашиваю Олю. — Кое-какие документы нужно прихватить.

Наталкиваюсь на пытливый, задумчивый взгляд, от которого меня охватывает легкий мандраж.

— Бля, — срываюсь, мгновенно закипая.

В груди адски жжет, колотит всего, будто кипятком окатили.

— Оль, вот какие сейчас мысли у тебя в голове? Какую цель я, по-твоему, преследую? Заманить тебя к себе в логово и запереть? Ты… — голос срывается, и я шумно выдыхаю, пытаясь успокоиться.

— Я усвоил урок, когда мог тебя потерять навсегда, — говорю тихо, глядя на дорогу. — Ты мать моих будущих детей, женщина, за которую я готов подохнуть. Неужели ты не видишь…

— Вижу, — произносит спокойно, удобнее устраиваясь в кресле. — Я и слова тебе не сказала, что против.

— Но смотрела так…

Замолкаю, уставившись на дорогу. Не покидает ощущение, что мы топчемся на месте в гребаном тупике. Понимаю, нужно время, еще больше времени, но как же тяжело и болезненно воспринимается это всё. Меня выворачивает от полной беспомощности и непонимания.

гравию.

— Если хочешь, можешь подождать меня в машине, — окидываю взглядом вполне умиротворенную Олю.

— Я с тобой пойду, — и смотрит прямо в глаза.

Накрывает ладонью мою руку, нежно ведя пальцами по коже. Сгребаю маленькую ладошку и подношу к губам, целую прохладные пальцы.

Пропускаю Олю вперед, придерживая двери, захожу следом.

— Теть Зин, — кричу с порога. — Я вам тут гостью привез.

Забираю куртку и шапку у малышки, отправляя всё в шкаф.

— Батюшки, — вылетает в холл Зинаида и расплывается в счастливой улыбке. — Олечка.

— Здравствуйте, теть Зин.

С улыбкой наблюдаю, как обнимаются, попутно скидываю дубленку.

— Так, вы тут посплетничайте, а я ненадолго в кабинет, — чмокаю Олю в щеку и поднимаюсь на второй этаж.

Успеваю провести видеоконференцию с управляющими туристических фирм. Бизнес пока для меня не совсем понятный, иногда геморройный, но прилично окупаемый. Нужно вникать.

Спускаюсь спустя час. На кухне застаю одну Зинаиду. Сидит тихонько за столом у окна, пьет чай.

— Оля на сад пошла посмотреть. Так обрадовалась, когда узнала, что ты нанял людей для ухода.

Выхожу из кухни, пересекаю холл и ныряю в дверь, ведущую в оранжерею. В нос ударяет терпкий запах лимонных деревьев, пропитанный влагой воздух и едва уловимый аромат горящих поленьев в камине. Отодвигаю разросшиеся лианы, свисающие с деревянных балок, ищу взглядом Олю. Постепенно понимаю, что с малышкой что-то не так. Она сидит за столом и наблюдает за моим приближением отстраненным, каким-то стеклянным взглядом. На лице застыла восковая маска, только подбородок мелко подрагивает, а я хорошо знаю этот симптом, предвестник слез.

Я пока не понимаю всего масштаба ситуации, мысли со скоростью света проносятся в голове, меня обдает лютым холодом, когда вижу, как по любимому бледному лицу прокладывают путь дорожки слез. Останавливаюсь, напротив, в паре шагов от стола. В давящей тишине мы смотрим друг другу в глаза. Внутри всё обрывается, когда медленно, с пугающим равнодушием Оля разворачивает открытый ноутбук, и я вижу на экране ее спальню.

С*ка!

— Оль, я всё объясню.

Она вымученно улыбается, а в глазах я вижу лишь горькое разочарование.

— Я установил камеры после той ночи, когда ты ушла. Считал, что тебе может грозить опасность.

— Удобно, — безразлично пожимает плечами, пальцами утирая слезы. — Что ты за человек? А? Ведь так всегда будет, я права? Ты… ты…. Я даже слов подобрать не могу. Господи, а я ведь и правда думала… Поверила. Ты псих, Макар. Помешанный на контроле и самолюбии эгоист.

— Всё не так.

— А как? — срывается на крик, подскакивая на ноги. — Как? Объясни мне! Прошло четыре месяца! Гребаных четыре месяца у меня в квартире стоят твои камеры! Я всё это время как блоха под микроскопом живу!

— Я забыл о них! Забыл!

— Ну надо же, — усмехается. — Как удобно скидывать всё на внезапно плохую память. Знаешь, в чем твоя проблема? В том, что там, внутри, ты всё еще обиженный на всех женщин на планете мальчик, которого предала мать. Ты живешь с убеждением, что тебя в любой момент могут предать. Но я не она! И никогда ей не буду! Сколько мне еще нужно хлебнуть дерьма, чтобы ты это понял? Ты — самое большое разочарование в моей жизни. Я, как наивная дура, всё думала, что смогу доказать: бывает по-другому. Когда взаимно и на доверии.

Перехватываю Олю, прижимая к себе, когда она, психанув, бросается вон из комнаты.

— Пусти! — колотит по плечам. — Видеть тебя не могу!

Сцепив зубы, подхватываю на руки, толкаю дверь, которая с громким стуком ударяется о стену. Пересекаю холл, не обращая внимания на Зину, выбежавшую на шум из кухни.

— Макар, ты что творишь? — летит в спину.

Слегка морщусь, когда Оля ногтями впивается мне в шею, но упорно поднимаюсь по лестнице.

Захожу в кабинет и опускаю малышку в свое рабочее кресло, придвигая к столу так, чтобы не могла выбраться.

— А теперь смотри, — открываю папку с файлами на компьютере. — После поговорим.

— Что это? — притихнув, спрашивает Оля.

— То, что мне предоставили в качестве доказательств твоей вины.

Присев рядом, впитываю в себя эмоции, мелькающие на ее лице. Мы как будто оба погружаемся в тот ад, через который нас вынудили пройти.

— Вот эту папку я нашел у тебя в квартире, а все эти записи дал мне Руслан, — говорю тихо, когда Оля, откинувшись на спинку кресла, слепо смотрит в экран. — Я не поверил… сразу. Каждая перепроверка давала один и тот же результат. У меня тогда не было причин не доверять ему.

— А мне? — шепчет тихо. — Разве был повод усомниться во мне?

— Этот человек очень хорошо меня знал. И знал, куда ударить так, чтобы я с катушек слетел. Я тогда живьем подыхал, Оль. После той ночи я отправил Руслана установить камеры, потому что действительно боялся за тебя. Витя тогда уже был в СИЗО, а ты осталась одна, беззащитная, в другом городе. Мне позвонила твоя соседка. Валентина узнала Руслана — он приезжал накануне, чтобы подбросить папку. И тогда я начал распутывать клубок, — отхожу к окну и долго молчу, глядя на березовую рощицу, припорошенную снегом. — Назара убил тоже Руслан. Он же убил и Шеллакова, чтобы тот не мешал ему. Я подозреваю, что Руслан был психически болен, — достаю из кармана сигареты и мну фильтр в пальцах.

По привычке хочется закурить, но в помещении Оля.

— И если уж и говорить о предательствах, тяжело жить, не опасаясь удара в спину. Но не сегодня и не сейчас. Теперь я знаю, что за моей спиной ты, — оборачиваюсь, глядя на слегка пришибленную услышанным Олю. — А значит, мой тыл надежно прикрыт.

— Боже мой, — шепчет она, будто только осознав. — Он ведь хотел, чтобы я уехала … с ним. Помочь пытался вполне искренне. Макар, я ведь уже беременная тогда была, — обхватывает себя в беспомощном жесте руками. — Как ты пережил это? — смотрит на меня полными слез глазами.

— Я и не пережил, — усмехаюсь.

Огромная часть моей души умерла вместе с Русланом, в том лесу. Мне иногда кажется, что я презираю себя за свой поступок. Может, нужно было помочь ему, отправить на лечение, попытаться исправить. Что же я за друг такой, раз столько лет не видел, что с ним происходит? Но каждый раз, глядя на Олю, понимаю, что поступил правильно.

Всему есть предел и точка невозврата, и если переступить ее, наступают необратимые последствия. Отматывая в памяти время назад, я не раз возвращался к мысли: Руслан с самого начала знал, что Ольга не причастна ко всей этой истории.

Наша встреча тоже была спланирована больным ублюдком. Пожалуй, только за это я ему и благодарен. За то, что в моем пластмассовом мире появилась удивительная голубоглазая девочка.

Оля смотрит с болью во взгляде, подходит и утыкается в грудь, крепко обхватывая меня руками. Глажу подрагивающие тонкие плечи, ощущая, как безбожно промокает рубашка.

— Ну чего ты, — зарываюсь носом в пшеничные волосы. — Все уже позади.

— Я тебе столько гадостей наговорила, — шепчет, всхлипывая.

— Ничего, я как-нибудь справлюсь, — отвечаю с улыбкой. — Но если тебя это уж сильно беспокоит, могу подкинуть пару вариантов, как ты можешь загладить вину.

Веду провокационно руками по тонкой спине и ниже.

— Пошляк, — фыркает, а я с кайфом смотрю, как розовеют в смущении щечки.