Глава 46. Инженер

Демьян

– Так ты инженер? – Леонид, пыхтя, поднимает свой край холодильника повыше.

– Мхм, – мычу, стараясь не присовокупить к этому парочку матов покрепче.

Когда Лика рассказала мне о курице-беглянке и собаке-несушке я не удержался и заржал.

В это было сложно поверить, но бульдог, обложенный яйцами, был вполне себе настоящим.

Еще и вид имел деловитый – ну, ни дать, ни взять, мамка-курица.

– И что ты предлагаешь мне сделать с этим? – кивком головы указал на психоделичный псино-яйцо-натюрморт.

– Я тут погуглила… – Лика взмахнула рукой с зажатым в ней телефоном. – Нам вполне сгодится старый холодильник! Чуть-чуть там подшаманить, и он будет работать, как инкубатор! Люба к тебе как раз за ним собиралась…

Да. Только вот занимались мы совершенно не тем.

– Мда. А почему ко мне-то? – потерев затылок, озадаченно смотрю на Станиславскую.

– Так ты ж инженер! Это же плевое дело…

Очень хотелось сделать в этот момент фейспалм, но усилием воли сдержался.

Сам ведь хотел подвиг совершить.

– Лик, а ты слышала анекдот про программиста и лампочку?

Станиславская от удивления распахнула глаза:

– Нет.

– Сколько программистов нужно, чтобы вкрутить лампочку? – задаю вопрос.

– Эм. Один?

– Ноль. Проблема на стороне «железа», – сообщаю устало.

Этот бородатый анекдот нам рассказывал еще профессор на третьем курсе.

– Так, а при чем тут ты? – пожимает плечами.

Вот именно, что не при чем.

– Я отвечаю за аппаратуру буровой установки, а не бегаю с паяльником и уж тем более не чиню холодильники.

Судя по взгляду Лики – ей как раз-таки до лампочки, какой я инженер.

– И что? Руки же у тебя не из задницы растут, – фыркает она.

Хрен поспоришь. И я сдаюсь:

– Амбал твой где?»

Холодильник пристраиваем в полупустом холле моего дома.

Почему моего?

« – Не жопься, Морозов, это во благо!» – сердито прошипела Лика на мое возмущение ее самоуправством.

– Я это… пойду, – Леонид сгребает с перил снег, оттирает ладони от ржавчины. – Анжелику Васильевну нельзя надолго одну оставлять… она же это… того.

Изображает руками живот, а я сдерживаю себя, чтобы не покрутить пальцем у виска и не обозначить, где конкретно «того» Станиславская.

Вместо этого киваю и пожимаю в ответ протянутую руку:

– Спасибо.

Через час возни с трофейным агрегатом, пылившимся у БабНюры в сарае и пережившим еще ледниковый период, признаю, что идея Станиславской была неплоха.

Вот только деталей все равно не хватает…

Запускаю пыльную пятерню в волосы и просматриваю ближайшие магазины электроники.

– Дём, можно? – тихо зовет меня Люба, и от ее голоса меня прошивает импульсом от затылка до крестца.

– Проходи.

Наблюдаю, как она снимает и вешает верхнюю одежду, и в сердце теплеет.

Все-таки пришла.

Я оставил ее в доме тетки – тихую и такую расстроенную.

И сейчас она в волнении поправляет очки на носу, трогает свои волосы, а потом просто опускает руки по швам, не зная, куда их пристроить.

Подхожу и молча сгребаю ее в охапку. Прижимаю к себе, напитывая через это прикосновение уверенностью.

Люба тут же цепляется ледяными пальцами мне в плечи, будто только и ждала этого.

Вскидывает беззащитный взгляд, и я ловлю его своим. Тону в сером беспокойном море, которое вот-вот снова прорвется наружу слезами.

И хочется пообещать ей в этот момент, что все теперь будет хорошо.

Что я решу ее проблемы. Любые. Безвозмездно.

Просто потому, что я хочу причинять добро только этой женщине, что сейчас притихла в моих руках.

Если это то самое чувство, которое делает мужиков безвольными болванами, то я смиренно говорю: «Да будет так».

Даже если Люба снова начнет сворачивать мне кровь, я уже не хочу без нее.

Могу, но не хочу.