Глава 29

Кристина

Пока мы с отцом идем в сторону дома… Хотя нет, не так. Пока отец подобно урагану несется домой, а я, трусливо поджав хвост, семеню вслед за ним, перед моими глазами проносится вся жизнь. Ощущение такое, словно меня ведут на смертную казнь, и я никак не могу насладиться окружающим пейзажем.

Перешептывающиеся на ветру деревья, разлитое по асфальту солнышко, чирикающие птички – интересно, смогу ли я полюбоваться этим снова? Я, конечно, понимаю, что в прямом смысле слова отец меня не убьет, но в переносном – точно уничтожит.

Папа терпеть не может курящих людей и все, что связано с сигаретами. Однажды он поймал Левчика на этом деле и в наказание заставил его скурить чуть ли не всю пачку… Боже, как брат тогда блевал! Как ему было плохо! Я думала, он коньки отбросит, честное слово. Но после того раза, он, разумеется, к сигаретам больше не прикасался… На физическом уровне отторжение выработалось.

Неужели папа и меня заставит курить? Нет, я этого не выдержу! Левчик ведь тогда на самом деле сигаретами баловался, а всего две затяжки за всю жизнь сделала, и то неглубокие. Меня, наверное, со второй сигареты к унитазу прибьет.

- Пап, это не мои… Правда не мои… - блею я, заходя в подъезд. – Мне подкинули!

Ясен пень, что он мне не поверит, но меня прям изнутри подмывает как-нибудь оправдаться. Может, это хоть немного смягчит степень моего наказания? Хоть чуточку?

Когда папа вставляет ключ в замочную скважину, мое сердце ухает в пятки. За все десять минут, что мы шли до дома, он не проронил ни единого слова. А это плохой знак. Очень плохой.

Мы шагаем в квартиру, и стоит входной двери захлопнуться, как отец грубо толкает меня в плечо, направляя вперед. Я даже кроссовки снять не успеваю. Слышу за своей спиной какое-то странное копошение и холодею. От дурного предчувствия мурашки врассыпную бегут от лопаток к затылку, а в следующую секунду слуха касается легкий звон металлической пряжки.

Господи. Только не это.

Оборачиваюсь и вижу, как отец замахивается сложенным пополам кожаным ремнем. Интуитивно сжимаюсь, прикрывая руками голову, а через секунду хлесткий удар обжигает поясницу.

- Пап, пожалуйста! - верещу я, срываясь с места.

- Ах ты дрянь бессовестная! – не своим голосом орет он, следуя за мной по пятам. – Стоять!

Залетаю к свою комнату и, подгоняемая первобытным инстинктом самосохранения, пытаюсь закрыть дверь. Но отец бьет по ней кулаком с такой силой, что она чудом не слетает с петель. Пячусь назад, с ужасом наблюдая в лице родителя оттенки безумия. Он так зол, что вообще себя не контролирует.

Впечатываюсь спиной в край выступающего подоконника и вместе с этим понимаю, что мне конец. Это не шутки. Он реально сейчас меня искалечит.

Новый замах – и ремень охаживает меня по плечам. Верещу что-то нечленораздельные, захлебываюсь слезами и пытаюсь прикрыться руками от стремительно летящих ударов. Они прибивают меня к полу, оставляя на моей коже пылающие огнем ссадины.

- Пап, умоляю, прекрати, - скулю я, падая на колени, но он, кажется, меня не слышит.

Разошелся на славу. Лупит так, что у меня аж в ушах звенит, что я уже не стою, а полулежу под батареей. Сил на сопротивление больше нет. Отец матерится, обзывает меня оборзевшей малолеткой и обещает выбить из моей головы всю дурь.

Вероятно, у него это получается, потому что через какое-то время я и впрямь перестаю соображать. Больно так, будто меня железом раскаленным пытают, будто кожу живьем сдирают.

- Орест, что ты делаешь?! – неожиданно раздается нечеловеческий вопль матери.

С выражением ужаса она стоит на пороге моей комнаты. Тоже в обуви. Видимо, только пришла и, как и я, не успела разуться.

Последний удар задевает лицо и, очевидно, рассекает мне губу. Чувствую во рту железный вкус крови и, продолжая тихо подвывать, падаю щекой на пол. Линолеум подо мной мгновенно становится влажным от слез, но я не в силах выплакать и сотой доли той боли, которая раздирает мое нутро.

Мама впервые в жизни повышает голос на отца, обвиняя его в жестокости, а он, тяжело дыша, сообщает ей о сигаретах, найденных у меня в рюкзаке. В дальнейший их разговор я не вслушиваюсь. Нет смысла. По интонациям понимаю, что мама сыплет упреками, а отец обороняется. Они ссорятся, кричат, но мне не до этого…

В душе по-прежнему печет, хотя пожар уже стих, оставив после себя черные пепелища. Кое-где еще тлеют красные угли, и дымится земля, но всполохов больше нет. Лишь черная смолянистая мгла.

Через какое-то время мама садится на пол рядом со мной и ласково гладит по волосам. Не упрекает, ни о чем не спрашивает, ничего не говорит. Слегка приподнявшись на локтях, кладу голову ей на колени и тихо всхлипываю.

Я не понимаю, что доставляет мне больше боли: истерзанное тело или загнанная в сердце ядовитая стрела предательства. Да, Шульц опять сделал это. Грязным пальцем залез в мою незаживающую рану и расковырял ее.

Он ведь прекрасно знал моего отца – единственного человека на Земле, которого я реально боюсь. Знал, как тот отреагирует на найденные в моем рюкзаке сигареты, и все равно подкинул мне их. Знал – и не пощадил.

Зеленоглазый дьявол. Ирод. Нечеловек.

Я знаю, уже сотню раз говорила, что ненавижу его, но, оказывается, это было не то. Не настоящая ненависть, пластиковая. С привкусом ванили и отголосками прежних теплых чувств.

Но сейчас все изменилось. Сейчас я ненавижу его всеми опаленными фибрами своей души. Всем нутром ненавижу.

И он обязательно поплатится за то, что сделал. Слово даю.

* * *

- Крис, ну ты где? – голосит в трубку Димка Бубнов. – В два часа договаривались же встретиться!

- Я не пойду, - хрипло отвечаю я, рассматривая свое отражение в зеркале.

Следы от ремня на коже местами напоминают глубокие царапины, а кое-где превратились в пугающего вида кровоподтеки. В таком виде не то что на карьер ехать – на улицу выходить стыдно. Именно поэтому с молчаливого согласия родителей я и пропустила два дня учебы.

- Как это не пойдешь?! – восклицает приятель. – Вся стая в сборе.

Открываю рот, чтобы выдать заранее придуманную байку о простуженном горле, когда из динамика доносится невнятный шорох, а через секунду с слышу требовательный голос Черепа:

- Кавьяр, это что еще за новости?

- Привет, Олег, - стараясь сохранять спокойствие, говорю я. – У меня… Эм… Горло болит. Поэтому сегодня без меня.

- Что-то по голосу непохоже, что у тебя ангина, - скептически отзывается вожак.

Вот блин! Надо было сказать, что у меня болит живот, а не горло! Это бы он никак не проверил!

- Ну так… У меня несильно, - пытаюсь выпутаться я.

- Так раз несильно, может, все же пойдешь? – не унимается он.

- Нет, я, пожалуй, отлежусь…

- Окей, делай, как знаешь, - после небольшой паузы выдает он и, едва я успеваю расслабиться, добавляет. – Только выйди ненадолго, мне тебе кое-что передать нужно. Через три минуты буду у твоего подъезда.

- Что передать? – вновь напрягаюсь я.

- Увидишь, - коротко отвечает он и сбрасывает вызов.

Недоуменно хлопаю глазами, пытаясь придумать выход из столь щекотливой ситуации. В итоге решаю облачиться в кофту с рукавами и джинсы – так шансы на то, что Череп заметит ужасные отметины папиного ремня, сводятся к минимуму.

Толкаю подъездную дверь, и лица тут же касаются горячие лучи солнца. На улице, должно быть, не меньше двадцати пяти градусов. Весна в этом году аномально теплая.

- Привет, - улыбаюсь я, заметив Олега, сидящего на скамейке под тополем.

- Ну привет, - его цепкий хищный взгляд окатывает меня с ног до головы. – Не жарко тебе? На улице духота такая, а ты в джинсах.

- Нормально, я ж мерзлячка, - жму плечами я, пальцами натягивая рукава своей кофты пониже и осторожно присаживаясь рядом с ним. – Так что ты хотел мне передать?

Череп продолжает буравить меня взглядом, а все мои внутренние силы уходят на поддержание маски беспечности на лице. Да что ж он так пялится?

- Что с губой? – неожиданно спрашивает Олег.

Черт, все-таки заметил.

- Да так, пару дней назад прикусила неудачно, - говорю я, слегка посмеиваясь. – Зато теперь знаю, что есть на ходу – плохая идея.

- Да что ты говоришь? – задумчиво тянет парень, а затем резко хватает меня за руку и рывком задирает мой рукав, обнажая предплечье, кожа на котором исполосована ранами. Не слишком глубокими, но тем не менее.

Испуганно дергаюсь в сторону, но Череп сильнее меня: не церемонясь, он оттягивает ворот моей кофты, спускает ее с плеча и несколько мгновений мрачно разглядывает особенно жуткую ссадину в области ключицы.

- Это Шульц сделал? – отчего-то шепотом спрашивает он.

Что? Неужели Череп всерьез думает, что я позволила бы Андрею избить меня ремнем? Ну, это уже смешно!

Собравшись с духом, решаю рассказать вожаку всю правду, но тут меня внезапно осиняет: это ведь и впрямь сделал Шульц! Пусть не своими руками, но все же! Это он подкинул мне чертовы сигареты, обнаружив которые, отец меня жестоко выпорол. То есть по факту в произошедшем виноват именно мой враг номер один.

Я колеблюсь всего долю секунды, а затем желание отомстить пересиливает, и, опустив глаза в землю, я тихо говорю:

- Да, это он.