Беспокойство растет

— Не бойся.

Голос низкий, бархатный… Знакомый. Из тени выходит Фил Гатри. Свет падает на его лицо, контрастно подсвечивая высокие скулы, прямой нос, губы, сложенные в легкую, почти извиняющуюся улыбку. На нем темный, дорогой плащ, отороченный чем-то мягким и блестящим. И я тут же чувствую, какой пыльный на мне комбинезон, прическа уже не свежая, да и сама я после прогулки по жаре, наверное, выгляжу не лучшим образом. Ох уж эти красные щеки, спасибо, мама, наградила.

— Фил? — выдыхаю я. — Что вы здесь делаете?

— Надеялся, что вы все же посетите мой замок, — говорит он, делая шаг вперед. Его ботинки бесшумно ступают по земле. — Но вы не пришли, а я не мог больше ждать. Я очень хотел вас увидеть, Люба.

Он протягивает руку, и его пальцы, длинные, холодные, обхватывают мои. Всего одно движение и я уже в его объятьях. Запах его одеколона резкий и холодный, но мне даже нравится. Отрезвляет.

— Вы не должны были, — начинаю я, пытаясь высвободиться, но он держит крепко, хоть и не грубо.

— Должен, — перебивает он тихо, но с такой силой, что я замолкаю. Его глаза в темноте кажутся абсолютно черными, бездонными. — Люба, ваше отсутствие сводило меня с ума.

Он тянется ближе, рука скользит по талии. Так близко, что я чувствую дыхание — теплое, с легким шлейфом гранатового нектара. Сердце бешено колотится.

— Нет, — резко отстраняюсь, вырывая руку. — Не надо.

Он замирает. Улыбка гаснет, лицо становится непроницаемой маской. В его глазах мелькает что-то быстрое, острое. Удивление? Злость? Но мгновение спустя оно исчезает, сменяясь раскаянием.

— Простите меня, — он отступает на шаг, поднимая руки в жесте капитуляции. — Я не знаю, что на меня нашло. Это чувство затмило мой разум. Я не хотел вас пугать или обижать. Дайте мне шанс, если не на ваше сердце, то хотя бы на возможность быть вашим другом. Вашим покровителем. Скажите, чем я могу вам помочь?

— Спасибо, — говорю я осторожно, поднимая рассыпавшиеся травы. — Это очень любезно с вашей стороны. Но помощь не нужна. Мне поможет Нико.

Настроение мгновенно меняется. Кажется, даже воздух становится густым, тяжелым, словно перед грозой.

— Нико? — переспрашивает Фил. Его голос тихий, почти безразличный, но в нем слышится стальная нить.

— Вы же с ним знакомы, — говорю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Вы говорили на базаре.

Он медленно выпрямляется. Лунный свет теперь падает на него полностью, и я вижу, как напряглись его скулы, как сузились глаза.

— А. Этари, — наконец произносит он. И пауза затягивается, становится невыносимой. —Будьте с ним осторожны, Люба, он неискренен с вами.

Фил делает шаг вперед, и тень снова скрывает половину его лица.

— Но в любом случае, — продолжает он уже совсем другим голосом, — мне будет невыразимо приятно помочь вам. Не разбивайте мне сердце окончательно, позвольте хотя бы изредка заглядывать в гости.

— Хорошо, — наконец выдавливаю я, и слова кажутся мне предательством. — Заглядывайте.

Его лицо озаряется улыбкой, но глаза остаются холодными.

— Благодарю вас. Спокойной ночи, Люба. Спите хорошо.

Фил Гатри растворяется в темноте так же бесшумно, как и появился. А я стою, прислонившись к косяку двери, и не могу избавиться от ощущения, что только что заключила сделку с дьяволом.

Впервые за все проведенные тут дни, я запираю дверь на все замки и засовы. Прижимаюсь спиной к грубой древесине и закрываю глаза, пытаясь заглушить стук собственного сердца.

После разговора с Филом я сама не своя. Как понимать слова о Нико? И чего хочет он сам? Его слова, его холодная настойчивость, этот внезапный визит, все это обволакивает меня липкой, тревожной дымкой. Ночь провожу в беспокойном полусне, ворочаясь на постели, прислушиваясь к каждому шороху за окном. Утром голова тяжелая, будто налита свинцом, а в груди шевелится холодный противный комок.

Оставив Кото и Нинею собирать в саду поспевшие фрукты, иду к Геле. Мне нужна Лиска, я еду в Гарст.

— Держи путь вдоль реки, не сворачивай в горы, а потом по берегу озера, — только и говорит она, вручая мне поводья спокойной гнедой кобылки. — И не гони. Она сама знает дорогу

Я благодарно киваю. Пальцы сжимают глиняный кувшин, холодный и мокрый от конденсата. Внутри, под толщей намороженного льда, лежат те самые три камня. Я откопала их перед отъездом, осторожно, щипцами, и попросила малыша запечатать их в ледяную тюрьму. Но даже сквозь стенки сосуда чувствуется их угрожающее, спящее тепло. Дорога дальняя, и я боюсь, что лед растает, а потом они начнут жечь.

Сажусь в седло впервые одна. Лиска фыркает, поворачивает умную морду, будто проверяя, все ли в порядке. Ее спина широкая и надежная. Я не умею управлять ею, но Гела права — Лиска не любит суеты. Она выбирает ровный, неторопливый шаг, и я могу, наконец, выдохнуть и оглядеться.

Дорога пролетает незаметно, вот уже и городские ворота. Я впервые в Гарсте не проездом и вовсю глазею по сторонам. Белые каменные дома карабкаются по склону, и прямо посреди улиц их прорезают шумные, пенные водопады, низвергающиеся с горных уступов. Они впадают в большое озеро, вода в котором такого яркого бирюзового оттенка, что больно глазам. Воздух дрожит от зноя, но здесь, в городе, удивительно свежо. Каждый дом увит виноградом и сиреневыми гирляндами клематиса, повсюду растут невысокие, раскидистые деревья с резными листьями, бросающие на мостовую густую, спасительную тень. Пахнет водой, влажным камнем и цветами.

Сдаю Лиску на платную конюшню у базара, девочка с веснушчатым носом любезно принимает ее, суя в зубы кусочек яблока, и иду к примару. Кувшин уже не холодный, а прохладный, и вода внутри заметно подтаяла. Прижимаю его к себе, чувствуя, как тревога снова сжимает горло. Мне надоели эти тайны. Надоело гадать, кто друг, а кто враг, кому верить, а от кого бежать.

Здание городского совета невысокое, сложено из грубого природного камня, в небольших, но частых квадратных окошках играют разноцветные стекла витражей. Вход окружают густые, лохматые кусты самшита, от которых веет горьковатой прохладой. Рядом, с оглушительным грохотом, низвергается еще один водопад, и брызги долетают до меня, оседая на коже мелкими бриллиантовыми искрами.

Внутри прохладно и тихо. Немолодая женщина с суровым лицом провожает меня в кабинет примара. Он сидит за массивным деревянным столом, заваленным свитками и бумагами. Когда стукает дверь, поднимает на меня усталые глаза.

— Госпожа Соколова. Рад вас видеть. Как продвигается восстановление?

Не то, чтобы я пришла сюда болтать о нектарнике, но и проигнорировать его интерес не могу. Рассказываю о планах с лимонадом, о саде, даже о том, что удается восстановить и вернуть к жизни часть увядших из засохших растений, но, без подробностей. Примар кивает, задает уточняющие вопросы. И тогда я решаюсь.

— Скажите, а до того, как совет пригласил меня кто-то хотел выкупить нектарник у города?

Он откладывает перо, складывает руки и смотрит на меня поверх очков.

— Ну, справедливости ради, мы пригласили все же не вас, а мага из Торгового союза. Ну-ну, не обижайтесь. Раз боги привели вас сюда, значит на то были причины. А нектарником и садом интересовались многие. Не надо быть главой гильдии магов, чтобы понимать — там живет истинное чудо. Постойте-ка, дайте вспомнить. Среди самых настойчивых покупателей были ваши ближние соседи, Фил Гатри и граф Таррико.

Сердце замирает. Выходит, Нико не врал, Фил, действительно, интересовался моими землями. А еще этот неведомый Таррико, который и своими-то не особо интересуется, зато мои ему подавай.

— Почему же не продали?

— Нектар из твоего сада был гордостью Гарста. Что такое деньги, девочка? Мы мечтали вернуть было величие.

Его лицо принимает такое мечтательное выражение, что даже мне представляются богатые караваны и спешащие со всего Иргуина туристы. И где-то там, в самом конце цепочки из мешков с золотом и благоговеющих гурманов стою я с котлом полным пригоревшего сиропа и теплым лимонадом. Даже в животе крутить начало от нервных переживаний.

Но еще не все дела закончены. Ставлю на его стол кувшин, лед почти растаял, сквозь него видны три темных камня.

— Мне это подбросили в очаг. Едва не сожгли дом. Вы не знаете, что это?

Примар наклоняется, внимательно рассматривает, но не прикасается к кувшину. Его лицо становится серьезным.

— Огненные кристаллы. Довольно дорогие штуки. Их добывают в горных рудниках неподалеку. Такие с удовольствием берут пекари для своих печей, кузнецы. А еще маги и механикры.

— Механикры? — переспрашиваю я.

— Те, кто использует древние механизмы, оставшиеся в ганнских подземных городах. Они за перевалом, в Сидарке. Без таких кристаллов их машины — просто груда металлолома. — Он откидывается на спинку кресла. — Вам повезло, что вы не обожглись.

— Где мне их можно продать? — спрашиваю я, чувствуя, как кувшин становится все горячее. Скоро он будет обжигать руки.

Примар задумывается.

— Многие дали бы за них хорошую цену. Но, если хотите честной сделки, и чтобы сила этих камней пошла на благое дело, везите в храм Первоматери. Матушка София не обманет.

Киваю на прощание и, сжав кувшин, спешу к выходу. Стоит мне переступить порог и выйти в прохладу самшита, как в памяти всплывает имя: Артан Борри, вроде бы именно так зовут примара. Но теперь это уже ни к чему, а к следующему визиту я, наверняка, опять забуду. Да и есть дела поважнее! Кувшин уже невозможно держать в руках, он горячий, как свежеиспеченный хлеб, и прочие проблемы временно перестают меня волновать. Надо поспешить, иначе чудо-камни придется просто выбросить, чтобы не обжечься.

Дорога к храму ведет из города вдоль озера. Я снова в седле Лиски, и кажется, она чувствует мою спешку, но все так же неуклонно движется своей неторопливой рысью. Бирюзовая гладь воды слепит глаза, с гор дует легкий ветерок, несущий прохладу и запах хвои. Почти в центре большого озера, на берегу которого стоит Гарст, расположен остров, соединенный с берегом прямым деревянным мостом. Из-за каменных стен, поросших плющом и диким виноградом, виднеются невысокие дома с пологими, почти плоскими крышами и высокие пирамидальные кипарисы.

У входа меня встречает женщина в просторной одежде из какой-то простой материи, покрытой узорчатой вышивкой. У нее приветливое, спокойное лицо.

— Мир твоему сердцу, сестра, — говорит она. — У очага Первоматери каждый найдет покой и приют, но мне кажется, ты чем-то взволнована?

Я объясняю, что мне нужна матушка София, и показываю свой зловещий кувшин. Вода в нем уже почти кипит, издавая тихое шипение.

Женщина смотрит на сосуд с безмятежным спокойствием.

— Матушка примет вас обязательно. Но сейчас время общей трапезы. Не хотите ли разделить с нами хлеб?

Какой еще хлеб, у меня тут все сейчас взорвется! Мне хочется кричать, на эту глупую нерасторопную монашку, которая не понимает, как это важно. Тревога зудит внутри, как рой потревоженных ос, и я уже не могу понять жужжит она о кристаллах, Филе, моем несостоявшемся магическом даре или еще о чем-то, но мне кажется, я сейчас взорвусь вместе с ней. Вода в кувшине клокочет, вспучиваясь пузырями.

— Давайте, — спокойно говорит монахиня и забирает кувшин. — Вчера сестры поставили тертые яблоки бродить на уксус, отнесу его туда, пусть погреет чан.

Меня охватывает странное чувство. Тревога отступает, сменяясь каким-то полудетским ощущением фонового спокойствия. Действительно, что это я. Ну кипит и кипит, когда у меня дома вода в кастрюле кипит, я же не впадаю в панику. Совсем нервы ни к черту стали. И не особенно уже беспокоясь, поручаю заботам доброй сестры и кувшин, и Лиску.

Внутри монастыря царит атмосфера умиротворенного труда. Мы проходим через яблоневый сад, где пчелы лениво жужжат среди спелых плодов, мимо грядок с травами и яркими луговыми цветами. В воздухе пахнет дымом, зеленью и свежеиспеченным хлебом.

Обеденный зал просторный и прохладный. Длинные дубовые столы, скамьи. Сестры молча рассаживаются. Мне предлагают воду и полотенце, чтобы умыться с дороги. Вода в медном тазу ледяная и пахнет мятой. Еда простая: грубый хлеб с хрустящей корочкой, свежий творог с зеленью, тушеные овощи, орехи, мед. Ем, и кажется, что с каждым кусочком во мне становится больше тишины и меньше страха.

После трапезы ко мне подходит та же женщина.

— Матушка София готова вас принять, — говорит она. — Пойдемте.