Бамбуковые трубы и тайны сеновала

Меня будит не свет и не пение птиц. Меня будит грохот. Глухой, назойливый, ритмичный, как будто кто-то упрямо долбит стену моего дома деревянным молотком. Зарываюсь лицом в подушку, пахнущую травами и лавандой, пытаясь удержаться на краю сна, где еще теплится что-то сладко-сонное. Но грохот неумолим. Он вторит стуку в моих висках после вчерашних потрясений.

«Ну вот, — ворчит внутренний голос, сварливый и невыспавшийся. — Опять. Ни одного нормального утра. То саламандры в котле купаются, то сироп пригорает, то кто-то по ночам ломится. Теперь вот это».

С негодованием вылезаю из постели, на ощупь натягиваю первое попавшееся платье — домашнее, пахнущее садом и дымом. Волосы свалены в небрежный пучок. Чувствую себя растрепанной, злой и абсолютно несчастной. Единственное, чего я хочу — тишины и еще часа три сна.

Выскакиваю на крыльцо, готовая обрушить на виновников весь свой утренний гнев. И замираю с открытым ртом.

Утреннее солнце, еще нежное и золотое, заливает двор. И в его лучах кипит работа. Незнакомые мужчины в потертых холщовых рубахах с упоением вбивают в землю бамбуковые шесты. А между ними, ловко управляя процессом, мелькает знакомый силуэт.

Нико.

Стоит спиной ко мне, и я вижу, как играют мышцы на его спине. Он что-то кричит рабочим, уверенный голос режет утреннюю прохладу. И от этого звука все мое раздражение тает, как роса на нагретых камнях. Просто стою и смотрю, как свет рисует его профиль, очерчивает сильные руки, загорелую шею.

И тут он оборачивается. Взгляд сразу находит меня, будто он чувствовал мое присутствие кожей. Глаза, темные, как спелая слива, вспыхивают.

— Доброе утро, красавица! — кричит Нико, и его улыбка такая ослепительная, что у меня подкашиваются ноги. — Не спится по такой прекрасной погоде?

— И тебе доброго утра, молодец, — в тон отвечаю я. — Поспишь тут с вами.

Он подходит ближе, я чувствую исходящее от него тепло, запах свежего дерева и кожи. Я все еще пытаюсь делать сердитый вид, но сердце колотится совершенно неприлично.

— Прости, — говорит он уже тише, только для меня. Его пальцы, шершавые от работы, касаются моей руки, и по коже бегут мурашки. — Но с самой тяжелой работой нужно было закончить до наступления жары. Смотри.

Он отступает на шаг, с гордостью демонстрируя свое творение. От горного склона, теряясь в зелени, к моему дому тянется причудливая конструкция из бамбуковых шестов и длинных, расщепленных и выдолбленных бамбуковых стволов, скрепленных чем-то вроде смолы.

— Водопровод, — объявляет Нико с торжеством в голосе. — Конечно, не фарфоровый, как в Гелионе, да и ветром может завалить. Но как временное решение — лучше не придумать. До первых заморозков простоит точно.

Смотрю на эту хрупкую на вид, но гениальную в своей простоте систему и чувствую, как во мне распускается что-то теплое и светлое. Он не просто сказал — он сделал. Встал на рассвете и подарил мне чудо.

— Нико… — начинаю я, и голос дрожит. — Я не знаю, что сказать…

— Ничего не говори, — он снова улыбается, и его глаза смеются. — Я так соскучился, что работать вообще не могу. Мне срочно требуется экскурсия. На сеновал.

Я чувствую, как краснею до корней волос.

— На сеновал? С чего бы это?

— Проверить, достаточно ли у тебя сена. Это очень важно, — подчеркнуто серьезно и невозмутимо отвечает он.

— Вот только мне некого кормить сеном.

— Я так и знал, что моя помощь абсолютно необходима. Сеном выстилают ящики, чтобы бутылки с твоим волшебным лимонадом и сиропами при перевозке не бились.

И, прежде чем я успеваю что-то возразить, он наклоняется, ловко подхватывает меня под колени и закидывает себе на плечо, как мешок с мукой.

— Нико! Выпусти! Что ты делаешь! — верещу я, брыкаясь, но он уже уверенной походкой движется к сараю. Рабочие старательно смотрят в разные стороны.

Он втаскивает меня в прохладный полумрак, пахнущий пылью и деревом. Бросает на огромную, свежую, пышную кучу сена. Я проваливаюсь в нее с легким хрустом, окунаясь облаком ароматов — пахнет летним лугом, скошенной травой, клевером и солнцем. Пытаюсь отползти, выкопать проход в этом душистом и шуршащем великолепии, но на самом деле все мое тело кричит от его близости, от его силы, от этого наглого, великолепного похищения.

Нико падает рядом, и сено под ним вздымается мягкой волной. Его лицо над моим — серьезное, без тени насмешки.

— Я соскучился.

И я тоже. Безумно. Что бы там ни говорил Фил, мне все равно. Руки Нико руки находят мои, наши пальцы сплетаются. Его губы жгучие, требовательные. Ладони скользят по бокам, обжигая даже через ткань платья. Я вцепляюсь в его волосы, в грубую ткань его рубахи, чувствуя, как таю, как растворяюсь в этом жаре. Во рту пересыхает, а по всему телу разливается сладкая, густая волна. Я снова чувствую странное, волшебное ощущение, будто во мне просыпается солнце. Будто я — это не только я, а еще и трава под ногами, и корни деревьев в саду, и сок, бегущий по жилам виноградной лозы. Это пугает и опьяняет одновременно.

Поцелуи становятся глубже, жарче. Обжигают шею, ключицы, скользят ниже, к вырезу платья. Дыхание горячее, прерывистое. Одна рука крепко держит меня за талию, а другая ищет путь под тканью моего платья.

— Нико… подожди… — пытаюсь я прошептать, но это звучит неубедительно даже для меня самой.

Он не слушает. Пальцы уже касаются кожи на моем бедре, и я вся вздрагиваю, готовая сдаться, забыть обо всем.

В этот момент дверь в сарай с скрипом открывается, врываясь полосой солнечного света и громкими, знакомыми голосами.

— …не получится!

— Получится!

— А я говорю, не получится!

Мы замираем. Нико застывает надо мной, его тело напряжено, как струна. Он издает тихое, яростное рычание, прямо у моего уха.

— Что они тут делают?

— Вообще-то, — шепчу я в полном столбняке, — это их сарай. А незваные гости тут мы.

Мы лежим, не дыша, надеясь, что нас не заметят в глубине, за горой сена. Сердце колотится так громко, что, кажется, его слышно на весь сарай. Я вижу тени Кото и Нинеи. Они стоят у входа и о чем-то увлеченно спорят.

— Ну и дурак же ты, Кото! — шипит Нинея. — Я же говорила!

— Да замолчи ты! Они совсем не против, смотри!

Я приподнимаюсь на локте, пытаясь разглядеть, что у него в руках. И замираю. В банке с дырочками в крышке копошатся два маленьких комочка — огненный и земляной саламандрики.

У меня перехватывает дыхание от возмущения. Я пытаюсь резко встать, но нога запутывается в подоле платья и в сене, и я с громким шорохом и нелепым «бух!» скатываюсь с нашей мягкой постели прямиком к ногам ошеломленных подростков.

Сидя на полу, вся в сене, с пылающим лицом и спутанными волосами, я пытаюсь сохранить остатки достоинства.

— Что это вы затеяли? — пытаюсь говорить грозно, но получается так себе. — И кто вам позволил мучить бедных животных?

Кото смотрит на меня с таким возмущением, что его глаза становятся круглыми, как блюдца.

— Я не мучаю! Они сами согласились! Мы хотим помочь!

В этот момент с тем же грохотом и облаком сена сверху скатывается Нико и приземляется рядом со мной.

Кото, оправившись от шока, уже тычет в нас пальцем.

— А это что вы тут делаете в нашем сарае? А? Все сено помнете!

Сижу на полу с серьезным лицом и пытаюсь делать вид, что все идет по плану. Нико хмуро смотрит на Кото, потом на меня, и смеется. И я тоже не могу сдержаться. Мы смеемся, сидя на полу сарая, а Кото и Нинея смотрят на нас как на сумасшедших.

— Ладно, ладно, — поднимаюсь я. — Объясняй, Кото, зачем тебе саламандры?

Оказывается, мой гениальный помощник решил, что раз огненная саламандра нашла один кристалл, то земная и огненная вместе смогут найти или создать еще один. Ради общего блага. Потому что нужен новый котел, и лошадь с телегой, а «никто ни о чем не думает, кроме него, только ругаются».

Я не могу на него сердиться. Его наивная, прямая забота растапливает последние льдинки неловкости. Но мы все еще переглядываемся с Нико и легкий смешок блуждает, перепрыгивая с одного на другого.

Когда подростки, насупившись, уходят, я смотрю на Нико.

— Вообще-то, он прав. Мне действительно нужен котел. И особенно лошадь. Я не могу вечно брать Лиску у Патра.

Нико подходит ко мне, смахивает с волос травинку.

— Я бы предложил Вихря, но у тебя, знаешь ли, очень, своеобразная манера езды. Я потом неделю за ним ухаживаю.

Шутливо хлопаю его по плечу, а он хватает меня за руку, тянет к себе и целует в макушку.

— Ладно. Одолжу тебе какую-нибудь клячу для поездки к стеклодуву. Только обращайся бережно, они у меня нежные.

Пока я завтракаю и собираюсь, Нико успевает сходить за конем. Никакая это не кляча, а спокойный и мощный гнедой мерин по кличке Жар. Нико помогает мне взобраться в седло, сует в руку запечатанный конверт.

— Это мастеру от меня, не будет заламывать цены и вообще сделает все в лучшем виде. И постарайся не скакать галопом по ухабам! Ради моего спокойного сна!

Он шлепает коня по крупу, и тот делает первый шаг.

— Ради своего спокойного сна, попробуй не представлять по ночам девушек-наездниц, — парирую я, и чуть сжав пятками бока Жара, скачу по дороге.

Что бы там ни говорил Нико, а держусь в седле я уже неплохо.