Передышка перед схваткой

Тишина. Густая, бархатная, почти осязаемая, в которую мы погружены с головой. Темнота такая полная, что я не вижу его лица, только чувствую тепло его кожи под своими ладонями, стук его сердца, ровный и громкий в этой безмолвной пустоте. Его дыхание смешивается с моим, влажное и теплое. Запах виноградной лозы, сухой земли и его, Нико, кружит голову сильнее любого вина.

— Почему ты пропала? Куда ты делась? — его голос звучит прямо у моего уха, низкий, сдавленный тревогой, нарушая хрупкую тишину. Он не выпускает меня, прижав так крепко, что я чувствую каждую его мышцу под тонкой тканью рубахи. Мы так и стоим обнявшись, в темноте, и мир сужается до этого островка тепла среди прохладной ночи. Где-то в вышине за кронами мерцают холодные звезды, но их свет не достигает земли, поглощенный чернотой.

— Нико, — я отрываюсь от его плеча, встречаю его взгляд. Мои пальцы сами собой сжимают ткань его рубашки, будто боятся, что он растворится в этой тьме. Его глаза в сумерках кажутся совсем черными, но в них мерцает отражение звезд. — Скажи мне правду. Эта девушка, Мчари, она твоя невеста?

— Была.

Слово падает между нами, короткое и тяжелое, как камень, брошенный в гладкую поверхность пруда. Так все-таки была. Все-таки это, пусть и не полная, но правда. У меня становится неприятно на сердце, будто там шевелится холодная, скользкая змея, но я сжимаю зубы. Решаю во что бы то ни стало узнать правду до конца. Больше никаких фантазий и домыслов, они ничего хорошего не дают!

— И давно перестала? Пару дней как?

— Да никогда по-настоящему и не была, — твердо отвечает Нико, его руки слегка ослабляют хватку, и он аккуратно ставит меня на землю, но я все равно не отпускаю его рук. Сама не знаю, боюсь оступиться в темноте или что он сейчас исчезнет, растает как мираж. Ноги утопают в прохладной, рыхлой земле, пахнущей пылью и ночной влагой.

— Одна из тех помолвок, которые заключают родители, когда дети еще в колыбели?

— В точку, — отвечает он, и я вижу, как блестит его улыбка в бледном свете поднимающейся Луны. Ее серп медленно выплывает из-за зубчатого гребня гор, отливая перламутром, и очертания холмов и лоз становятся чуть четче. — Конечно, я в любом случае не собирался жениться на Мчари, у нее отвратительный характер. Но и не спорил с родными, иначе мне стали бы поставлять невест караванами. Я понял, что ты — та самая, как только ты вышла из портала. Нет, наверное, все-таки когда мы ехали на Вихре, — смеясь, говорит он, и от этого смеха по моей спине бегут мурашки. — Но после нашего поцелуя, я первым делом поехал к Мчари и поговорил с ней, с ее родителями, с моими родителями. Быть графом иногда безумно утомительное занятие.

Так вот куда он уезжал тогда. А я-то напридумывала себе. Хотя…

— Погоди, но ведь несколько дней назад, я приезжала, и она провожала тебя у замка, ты сам ее обнял!

— Она сказала, что уезжает в Гелион, пришла проститься. Все-таки мы все детство провели бок о бок, не совсем чужие люди.

— Ага, — хмуро говорю я, чувствуя, как в голосе проскальзывает ревность, которую стараюсь задавить. — Но потом ты уехал, а эта твоя подруга детства, сказала мне, что у вас свадьба на день урожая.

Нико хмурится, даже в скупом лунном свете видно, как сходятся его темные брови. Он проводит рукой по своим коротко остриженным волосам, и этот жест такой знакомый, такой живой, что у меня сжимается сердце.

— Мы обязательно все выясним, а прямо сейчас надо спасать твой сад.

— Но насчет графа ты все равно врал, — слегка обиженно говорю я, когда мы, наконец, двигаемся по тропинке обратно к огням дома Патра. Его рука лежит на моей талии, уверенно и тепло, и каждый шаг отдается в теле легкой вибрацией.

— Скорее, недоговаривал, — поправляет он, и его пальцы слегка сжимают мой бок. — Понимаешь, это не та вещь, о которой обязан рассказывать любому знакомому, а потом как-то было неловко признаваться, что сразу не сказал.

— Ладно, быть графом — это не самая худшая вещь на свете, — усмехаюсь я, прижимаясь к нему плечом. Дорога под ногами каменистая, и я чувствую каждый камешек через тонкую подошву стоптанных башмаков, доставшихся мне от Тануки.

Приходим мы в обнимку, и я чувствую себя какой-то невестой на выданье. Все на меня смотрят, молчат, но так улыбаются — Гела прищурившись, Танука с открытым восторгом, Вахо с Келой с тихим одобрением, — что мне хочется провалиться сквозь землю или спрятаться за широкую спину Нико. Господи, какое же это счастье, когда рядом есть мужчина, за которого можно при необходимости спрятаться.

Но романтика быстро отходит на второй план. Уютная веранда с ее глиняными кувшинами мгновенно превращается в штаб операции по возвращению нектарника. Карты, нарисованные от руки Кото, лежат на столе рядом с чашками остывшего чая. Допоздна засиживаемся, строя планы и обсуждая детали, пока Гела не хлопает в ладоши.

— Все, хватит! Остальные как хотят, но дети должны лечь спать немедленно!

Конечно, ни Танука, ни Кото с Нинеей себя детьми не считают, но Гелу это мало интересует. У меня вообще сложилось впечатление, что еще немного и она отправит нас всех по кроватям, подгоняя увесистыми шлепками, как расшалившихся котят.

Чтобы не терять времени, спать остаемся у Патра, устроившись кто где. Мы с Нико впервые спим вместе, на узкой кровати в маленькой комнатке Тануки. Но усталость так велика, что я не могу в полной мере оценить весь трепет момента. Упираясь носом в его грудь и вдыхая знакомый, теперь такой родной запах засыпаю практически мгновенно, как убитая. Ткань его рубашки мягкая от многочисленных стирок, а его рука, тяжелая и теплая, лежит на моей талии, прижимая к себе.

А просыпаюсь, как мне кажется, через секунду. Но темноты уже нет. Из окна льется мягкий золотой свет, и верхушки гор за стеклом горят на солнце, как ограненные бриллианты. Воздух в комнате свежий, наполненный ароматом цветущего за окном жасмина и влажной земли после ночной росы. Нико еще спит, его дыхание ровное и глубокое. Я осторожно поворачиваюсь на бок и рассматриваю его лицо. Расслабленное, без привычной дерзкой ухмылки. Даже во сне между бровей у него пролегает небольшая тревожная морщинка, след забот и ответственности. Я не могу удержаться, мягко целую ее, едва касаясь губами, желая сгладить эту складку. Его кожа теплая, и чуть соленая на вкус.

Но тут же оказываюсь захвачена в плен его рук. Он не открывает глаз, только крепче прижимает меня к себе, и по его лицу расползается довольная улыбка. Его объятие такое сильное, что у меня на мгновение перехватывает дыхание.

— Тише, а то всех перебудим, — шепчу я, смеясь и пытаясь вывернуться из его стальной хватки.

— Ой, да ладно, чего мы там не видели, — фыркает стоящая в двух шагах Танука, появившаяся в дверях как призрак. Она уже одета, волосы заплетены в тугие косы, и пахнет свежим хлебом и утренней прохладой.

Я так резко откатываюсь от Нико, что стукаюсь затылком о резное деревянное изголовье кровати. Больно и смешно одновременно. Дерево твердое и прохладное, а на затылке расходится горячая волна.

— Это не то, что ты подумала! — пищу я, потирая затылок и пылая от стыда. Щеки горят, как в печке.

— Да все я то подумала, — заразительно смеется она, и ее смех звонко разносится по утреннему дому. — Завтракать идите, бабушка оладий напекла целую гору!

Мы завтракаем за большим столом. Воздух густой и сладкий от запаха горячего масла, меда и только что испеченных оладий, от которых поднимается легкий пар. Солнечные лучи падают на стол, вызолачивая каждую пылинку. Обсуждаем последние детали плана, запивая крепким травяным чаем с терпким, горьковатым послевкусием. Через два часа, когда солнце уже уверенно поднимается над горами и высушивает росу на траве, мы вереницей — я, Нико, Вахо, Кото и Нинея — отправляемся в сторону нектарника, чтобы привести наш замысел в действие. Земля под ногами горячая, жаркая, а с гор тянет свежим ветром, несущим запах хвои и далеких снегов.