Глава 24

Он пялился на нее. Глаза липкие, словно грязь на подошвах, оставляют следы. Слишком часто. Слишком долго.

Я замечаю это не сразу. Сначала просто резануло: вроде мелькнул взгляд, вроде задержался. Мелькнул — и ладно. Хрен с ним. Но потом... потом это повторяется. Черт возьми, повторяется .

А она? Она ничего. Ходит, улыбается, отвечает ему, блядь, вежливо. Снежана умеет быть вежливой, даже со всяким сбродом. Вот эта ее легкость, это... равнодушие. Ну, как будто он для нее — вообще никто.

Но я вижу, как она чуть расслаблена. Слишком спокойна, когда этот урод появляется рядом. Как будто допускает его существование . Меня начинает трясти.

— Он тебя развлекает, да? — роняю Снежане однажды, специально не глядя. Голос рваный, как бумага, трещит на уголках. Она смотрит на меня, медленно. Щурится, словно что-то ищет на моем лице.

— Ты о ком? — Спокойный голос, чуть ленивый. Она знает. Она, блядь, знает.

— Да так. — Усмехаюсь, вру. Знаю, что вру. Она знает, что вру. Все вокруг — одно сплошное знание. Тишина. Рвет к чертям эту тишину.

Все, хватит. Я сам себя заводил этим днем. Смотрел, отмечал. Это стало рутиной: следить, ловить его гр е баные взгляды, глотать собственный гнев.

Теперь я вижу . Это не просто взгляды. Это оценка. Он ее раздевает. Да, раздевает мысленно, сто процентов. Я, блядь, сам мужчина. Знаю этот взгляд. Я хочу сломать ему челюсть. Не за то, что он смотрит. За то, что я знаю, о чем он думает, и он думает это о ней.

А Снежана? Она идет мимо, красивая, гордая. Волосы в легком беспорядке. Губы тронула легкая улыбка — и от этого она становится для меня одновременно всем и… угрозой. Она не принадлежит никому. Даже мне.

Но я смотрю на нее, и где-то внутри орет. Мо е . Блядь, мо е ! А этот? Еще один глаз положит — я ему кости из задницы доставать буду. Ему повезло, что я пока думаю. Пока...

Но мысли текут. Размазываются, мутнеют. В комнате становится душно.

Знаешь, как выглядит ревность? Как зверь, ободранный и окровавленный, в клетке, которая уже хрустит по швам. Этот зверь разрывает меня изнутри, грызет ребра, рвет легкие. Потому что я знаю: стоит ему посмотреть еще раз — и все. Я не удержусь.

Я сломаю его к чертям.

Он стоял слишком близко. Слишком, мать его, близко. Эта книга в его руках — блядь, он ее держал так, будто это не просто книга, а чертов пропуск к ней. К ее вниманию. Я вошел в комнату как раз в тот момент, когда он передал ее Снежане. Его пальцы случайно задели ее руку.

И она... улыбнулась. Ни тебе напряжения, ни намека на смущение. Просто короткое, благодарное: — Спасибо.

Я застыл на пороге. Словно меня с ноги выбили. В груди что-то рванулось — не сердце, не легкие, а все сразу. Я чувствовал, как теплый, вязкий гнев растекается внутри, наполняя все пространство.

Он даже не заметил меня сразу. Стоял, этот чертов ублюдок, со своей тупой книгой, а она — с его благодарностью. Глаза ее теплые, мягкие. И этот взгляд — не для меня.

Когда он наконец меня увидел, его лицо слегка переменилось. Замер, напрягся. Чувствует? Знает? Ему лучше бы знать. Но гнев уже кипел. Как раскаленный металл. Как хренова лава, которая ждет момента вырваться.

Я нашел его вечером. Он стоял у выхода, как обычно, наполовину в тени. Охранник. Блядь, псина в моей своре. Но этот... этот чересчур забылся.

— Эй, — бросаю ему, глядя прямо в глаза. Голос тихий, низкий, как хрип перед бурей. — Подойди.

Он оборачивается, моргает, замедляется. Видит, что я настроен серьезно, но, видимо, все еще думает, что все это пустяки. Еще бы. Не понимает, с кем имеет дело. Идет ко мне. Останавливается на пару шагов.

— Что-то случилось, Лютый? — Голос вроде бы ровный, но я слышу это дребезжание внутри.

Я делаю шаг ближе. Он дергается, но стоит на месте. Смотрю ему в глаза. Вижу там испуг. Хорошо. Пусть боится.

— Ты думаешь, я не вижу? — роняю я. Медленно, отчетливо. Каждое слово — как гвоздь в его череп. — Думаешь, можешь пялиться на нее, пока я рядом?

Он молчит. Вижу, как зрачки расширяются. Руки его чуть дрогнули, но он держит себя. Храбрец, мать его. Или дурак. Я не двигаюсь, только наклоняюсь чуть ближе.

— Еще раз увижу это... — Голос срывается, переходит в хрип. — Еще один взгляд, одно движение в ее сторону — и я тебе, сука, сам глаза выжгу.

Он сглатывает. Словно воздух вокруг стал густым, вязким.

— Лютый, да я... я ничего... — начинает он, но я резко поднимаю руку, затыкая его.

— Тише, — роняю сквозь зубы. — Просто заткнись. Я не твой друг, чтобы объясняться. Ты думал, что я не замечу? Ты реально думал, что я позволю?

И тут меня накрывает. Внутри взрывается.

Я хватаю его за ворот рубашки, рывком притягиваю ближе. Он пытается что-то сказать, но тут же получает мой кулак в скулу. Удар — резкий, жесткий, полный всей той ненависти, которая разъедала меня весь день.

Он падает. Хватается за лицо. Не кричит — знает, что нельзя. Не осмелится. Просто лежит, шокированный, как выбитая собака.

— Встанешь — убью. — Голос тихий, ровный, но в нем звучит сталь. Он кивает, не поднимая головы. Лежит, сжавшись, будто пытается спрятаться от удара, который еще может прилететь.

Я смотрю на него сверху вниз. Грудь тяжело вздымается, кулаки все еще сжаты. Но мне уже все равно. Я сделал свое дело. Он больше даже дышать рядом с ней бояться будет.

— Исчезни. — Последняя команда. Не крик, не угроза. Просто факт.

Я разворачиваюсь и ухожу, не оборачиваясь. За спиной — тишина. Тяжелая, звенящая. А внутри... все еще горит.

Ненависть была ее оружием. Снежана смотрела на меня с таким выражением, будто хотела стереть меня с лица земли одним лишь взглядом. Будто я был грязью на ее идеально белоснежном платье. Ее презрение почти ощутимо давило на грудь. Оно было в каждом ее движении, в каждом ее молчании. Она отстранялась от меня, словно от дикой собаки, которая только и ждет момента, чтобы вцепиться в горло.

Но, черт возьми, я уже вцепился. Я держал ее здесь. И не собирался отпускать.

Сегодня она сидела у окна. Ее волосы растрепаны, взгляд затуманен. Уперлась в стекло, как будто где-то за ним был ее спасительный выход. Как будто снаружи ее ждал другой, более правильный мир, где меня не существовало.

Я вошел в комнату, медленно, тихо, чтобы каждый мой шаг эхом отозвался в этом пустом пространстве. Она не обернулась. Даже не дернулась. Притворяется, что меня нет, что я — просто очередная тень, просто надоедливый шум на заднем плане ее ненависти.

Я молча встал за ее спиной. Вдохнул запах ее волос. От этого проклятого запаха у меня голова всегда начинала идти кругом. Как у зверя, который чуял добычу, но не знал, что делать со своей яростью. Она так и не обернулась.

— Я видел, как он смотрел на тебя. — Голос звучит низко, глухо. Как удар колокола.

Снежана медленно поворачивает голову. Ее взгляд мрачный, холодный, как ледяная стена.

— И что? — бросает она, с вызовом. Ее голос — это нож. Тонкий, острый, режет без крови.

Я сжимаю кулаки, чувствуя, как внутри меня снова поднимается эта волна. Буря, которая уже слишком долго копилась. Гнев, ревность, ярость, желание. Все смешалось, запуталось, слилось в один ком, который грозил разорвать меня изнутри.

— Ты позволяешь им так себя вести, — говорю я, резко, почти шипя. — Ты их провоцируешь.

Она встает, резко, с таким выражением, будто готова ударить меня. Подходит ближе, прямо ко мне. Она маленькая, хрупкая, но в этот момент кажется, что она выше меня, сильнее меня.

— Провоцирую? — ее голос холодный, как сталь. — Ты серьезно? Ты держишь меня здесь, как в тюрьме. Лишил меня всего. Даже права дышать свободно. И ты имеешь наглость обвинять меня?

— Я защищаю тебя. — Слова звучат громко, как хлыст.

— От кого? — Ее голос начинает дрожать, но это не страх. Это ярость. Такая ярость, которую я вижу в ее глазах каждый раз, когда она смотрит на меня. — От кого, Лютый? От самого себя?

Я хватаю ее за плечи, притягиваю ближе. Ее тело напряжено, как струна. Она не сдается. Даже в этот момент она смотрит мне в глаза с таким презрением, что я чувствую, как моя кровь начинает закипать.

— Я держу тебя здесь, потому могу. — Мой голос рвется из горла, тяжелый, как камни. — А эти суки… они хотят тебя. И ты... Ты этого не видишь или делаешь вид, что не видишь.

— Мне плевать, как на меня смотрят, — бросает она, вырываясь. Ее глаза сверкают. — Но мне не плевать на то, как ты смотришь на меня. Ты думаешь, что я в твоей власти? Ты думаешь, что ты сломал меня? Но я ненавижу тебя, Лютый. Ненавижу так, что от этой ненависти мне становится легче дышать.

Эти слова попадают в меня, как пули. Но вместо того, чтобы убить, они поджигают. Я знаю, что она ненавидит. Я чувствую это каждой клеткой своего тела. Это ее ненависть держит меня в этом доме. Заставляет возвращаться. Заставляет снова и снова пытаться подчинить ее.

— Ты ненавидишь меня, потому что не можешь контролировать свою жизнь, — говорю я, приближаясь к ней. Мой голос низкий, хриплый, как рычание зверя. — Но знаешь, что самое ужасное? Ты ненавидишь меня еще и потому, что понимаешь: я единственный, кто сможет тебя защитить.

— Защитить? — Она смеется. Смеется громко, яростно, как будто плюет мне в лицо. — Да ты уничтожил все, что я любила. Ты взял мою жизнь, мою свободу, мою сестру. И думаешь, что я когда-нибудь смогу на это смотреть спокойно?

Я шагнул к ней еще ближе. Мы теперь стоим лицом к лицу. Ее дыхание горячее, тяжелое, почти обжигает. Она хочет уйти, но не может. Она хочет ударить меня, но ее руки остаются сжатыми в кулаки по бокам.

— Ты можешь ненавидеть меня сколько угодно, — говорю я тихо, почти шепотом. — Можешь смотреть на меня с презрением. Но ты все равно останешься здесь. Ты моя, Снежана. Только моя.

Она отступает на шаг, смотрит на меня с таким выражением, будто я только что ударил ее. Но я знаю, что ударил бы ее по-другому. Словами. Своей властью. Своей решимостью не отпускать.

Она молчит, но ее взгляд горит. Этот огонь, ее ненависть... Они заставляют мою кровь кипеть. Заставляют меня хотеть ее еще сильнее.

Когда она разворачивается и уходит, я не останавливаю ее. Смотрю ей вслед, как волк, следящий за своей добычей. Знаю, что она ненавидит меня. Но еще больше знаю, что она все равно останется. У нее нет выбора.