Эпилог. Алиса

Мне снилось, что я рожаю. И сон такой яркий, словно наяву. Я чувствовала каждую схватку, что скручивала моё тело до затяжных, выгибающих стопы, судорог в ногах. До звёзд в глазах и звона в ушах. Я только поначалу думала, что нужно было соглашаться на кесарево. Потом сил думать не осталось, только одно желание — родить. Вытолкнуть из себя детей. Заставить боль прекратиться. Я даже о Максе, что был рядом все эти часы не думала — пусть сам как нибудь. У меня цель максимум.

А потом тело напряглось в финальный раз. Рожать первого было больнее. На втором я просто почти выключилась и малыш выскользнул из меня без усилий.

И на мгновение тишина оглушающая. И я наслаждалась ею. И тем, что моё тело истерзанное никто больше не рвёт на части. Я сделала это. Я родила! И глаза хочется закрыть и уснуть, прямо на родильном столе измазанном моей кровью, не обращая внимания на медицинский персонал, и сил нет, кажется, даже на дыхание.

А потом я понимаю — слишком тихо. Где мои дети? Почему не плачут? Должны плакать! Их должны дать мне, позволить первый раз приложить к груди. Стряхиваю усталость, приподнимаюсь на локтях, вслушиваюсь. И заплакал. Первый малыш, мы пол не узнавали — какая разница, у нас и так всяких детей хватает. Я выдохнула — живой, верещит! А второй?

Вижу склоняющихся над маленьким тельцем врачей, они яростно спорят, но я не слышу о чем. Я ничего не слышу, кроме яростного плача своего первого ребёнка. Встаю. Меня качает, но я иду.

— Куда пошла! — кричит кто-то. — Да положите ее обратно, ее ещё шить и шить!

По ногам толчками течёт тёплая кровь. Я не боюсь этого — роды вообще процесс грязный и кровавый. Это нормально. Я боюсь того, что второй ребёнок не плачет. Иду к нему, отталкивая руки, которые пытаются меня удержать.

И вижу личико. Маленькое такое. Мой ребёнок. Ладошки раскрыты, пальчики расслаблены. С ним что-то делают, не понимаю что, иду к нему… а потом кулачки сжимаются вдруг. Личико обиженно морщится. Этот не плачет так яростно, как первый. Скорее — хнычет. И вместе с ним в голос реву я. Некрасиво плачу, в голос, захлебываясь слезами, размазывая их по лицу.

— Тише, — успокаивает меня Макс. — Всё хорошо. Это мальчик. Девчонка тут уже всех построила… Её скоро тебе дадут. Пойдём, с тобой ещё не все доделали.

Послушно ложусь. Смотрю на своего ребёнка. И в тот момент понимаю, что во мне словно сердца нет. Пусто внутри и гулко. Потому, что оно теперь бьётся там, в этих маленьких человечках. Ещё с горечью думаю о том, что у хорошей матери любимчиков нет, а я… Я уже вся там, с этим комочком. И что не раз к нему буду бегать, проверяя дышит ли во сне. Что буду нервничать, когда вырастет и не будет брать трубку.

Но у меня есть Максим. Он не даст мне сойти с ума. Поставит меня на ноги, вернёт на землю. А моей любви хватит на всех моих детей, и ни один из них не догадается, кого я люблю больше.

Проснулась я в своей комнате. Тихо. Мой живот плоский — я над этим полгода работала, как только разрешили. А то негоже с таким красивым мужем быть толстой, хотя Максим и говорил, что я и так самая красивая. Повернулась к нему — спит.

— Чего ерзаешь? — сонно спросил он.

— Приснилось, что рожаю, — призналась я.

Максим затащил меня под одеяло, жарко обнял, закинул на меня руки и ноги и тихонько пробасил в самое ухо:

— Ты уж не рожай, пожалуйста…хотя бы год.

Я засмеялась, а Максим уснул. Выбралась тихонько из его обьятий, пошла на кухню. Дома так тихо и хорошо, что грешно спать. Хочется насладиться покоем. Налила себе чаю, вышла на веранду. Лето. Ночь тёплая, сверчки заливаются, на озере гулко надрывается одинокая лягушка. Мне стало её жаль — одной плохо. Нужно, чтобы вокруг была целая банда твоих людей. Раньше я этого и сама не понимала.

Пью чай, смотрю в ночь. Мимо прошмыгнул рыжий — вернулся с гулек. Кастрировать мы его не стали — пожалели. Он же у нас альфа-самец. Двух котов из лысого помета стерилизовать успели, а вот кошечка нагуляла таки. Совершенно беспородных, к счастью не лысых, серо-полосатых котят, которых мы с трудом пристроили.

Меня тянуло в дом. Отставила чашку, встала. Поднялась на второй этаж. Заглянула в комнату Ангелины. Спит. Она уже совсем большой кажется, ещё и вытянулась — меня выше. Встречается с мальчиком, что меня пугает ужасно, но мальчик хороший. Я разрешаю ему приходить к нам, справедливо рассудив — пусть лучше под присмотром дружат, чем гуляют где попало.

Старшие двойняшки спят. Наконец — в разных комнатах. В школу уже пойдут в этом году, время летит так быстро. Привычно поправила одеяло на Соньке, погладила Мишку по волосам.

Я боялась, что когда рожу своих детей, этих стану любить меньше. Растворюсь в своих двойняшках. Но этого не случилось. Наоборот, именно теперь, родив сама, я смогла до конца стать матерью и полностью их принять.

Теперь вниз, к младшим двойняшкам. Они пока в одной комнате им только второй год пошёл. Лиза спит, разметав по подушке светлые кудряшки. Мимо её кроватки иду на цыпочках — ужасно чутко спит. Если проснётся, заново не уложишь. Тимофея целую в лоб.

Стою посреди комнаты. Любуюсь ими. Дышу ими. От круглосуточной няни, тем более, от трех, я отказалась. У нас есть одна, наша идеальная няня. Она помогает мне днем, ночью я сама. Мне хотелось пройти все в полной мере, прочувствовать. Да так, чтобы хотя бы год больше в роддом не тянуло. Помогло.

У окна кресло. Еле светится ночник. Тихонько опускаюсь в кресло, укрываю ноги пледом. Хорошо. Рядом — тумба. Там, на верхней полке в ворохе детских книжек, рецептов на таблетки и прочей мелочи лежит конверт. Кажется, я прячу его от самой себя. Потому что да, я — трусиха. Мне страшно.

— Но время пришло, — возражаю сама себе.

Прислушиваюсь к себе — да, пришло. Именно этой тихой ночью, когда весь мой шумный табор спит, я готова прочесть письмо своей сестры. Надрываю конверт с трепетом. Вынимаю сложенный вдвое лист бумаги. Замираю. А потом вчитываюсь в пляшущие строки.

" Алиска… Алиса. Сестра. Знаешь, я писала тебе сотни раз. Комкала письма и выбрасывала. Начинала заново, и все не то. Не находятся нужные слова. И кажется, что писать тебе — пустая затея. Но я все равно пишу.

Мне стыдно просить у тебя прощения. Но я должна тебе сказать — тогда я тебе верила. Я знала, что так оно и есть. Но Алиса, как мне было страшно. Я бы не справилась одна. А если бы я признала, что я тебе верю, то от отца Ангелинки пришлось бы отказаться. Я была не готова… Я искренне верила в то, что ты меня поймёшь. И одновременно знала, что этого не будет. Ты не такая, как я. Ты цельная, сама по себе.

Я не буду просить прощения — это было бы смешно, после стольких лет. Но знай — я тебе всегда верила. И я знаю, что ты приедешь. Не сможешь не приехать. И мне стыдно, да. Но…я за них убивать готова. За своих детей. Я готова воспользоваться кем угодно, только бы им было хорошо. Когда я думаю о своих детях, я другая. Сильнее. Слабее…

Об одном только прошу, Алиса. Целуй их перед сном, хотя бы иногда. Люблю тебя. Твоя сестра Аня. "

Я не сразу поняла, что строчки прыгают потому, что я реву. Сложила письмо бережно, как реликвию и спрятала обратно. Вернулась наверх, поцеловала каждого, включая Ангелинку, которая меня выше. Постояла в тишине тёмной комнаты.

— Спи спокойно, Ань, — со вздохом сказала я в ночь. — Ты же тоже знаешь, что я давно тебя простила.

Пошла к себе. Очень тихо, чтобы не потревожить мужа забралась под одеяло. Нужно выспаться — день будет долгим и тяжёлым. Точно, не нужно больше рожать. Хотя бы год, а лучше — два.

— Попалась, — констатировал Максим и снова меня к себе притянул.

— Давай уже спать, — улыбнулась я. — Лизка поднимет всех ни свет, ни заря.

— Нет уж, — возразил Максим. — Давай не спать теперь, если уж разбудила…

Конец