Глава 5. Пятнадцать серебряных солидов

Элвин

Иса зря ругалась, обвиняя меня в мальчишестве. Я прекрасно понимал, куда иду. И догадывался, что вылазка в подземную резиденцию хаосопоклонников, когда всей защиты — мастерски состряпанная иллюзия и надежда, что никто из встречных культистов не знает о смерти мейстера, не будет похожа на воскресную службу в храме.

Она и не походила. Вот вообще ничего общего. На службах я всегда подыхал со скуки, а тут…

Можно сказать, что это было волнительно, но «волнительно» и в малой степени не передаст яростного восторга, что я испытал, впервые спустившись по хорошо освещенный лестнице, проходя по коридору и заглядывая во все незапертые комнаты подземелья.

Настоящая, не надуманная опасность придавала особого перца ощущениям. Будь со мной моя льнущая к ногам подружка, удовольствие никогда не стало бы столь полным.

К счастью или к несчастью, но в первый час мне так никто и не встретился. Упоение от риска постепенно сошло на нет, и я смог трезво взглянуть на резиденцию Ордена.

Наверное, я старомоден. Ожидал чего-то в духе эпических сказаний. Мрачный бастион, утыканный культистами в балахонах и заполненный монстрами. Чтобы в каждой комнате по жертвеннику, на каждом этаже по одержимому и чем ниже под землю — тем сильнее и уродливее. В конце концов, они хаосопоклонники или как?

Реальность не только разочаровала, но и заставила задуматься. О неприятном в основном.

Лаборатория для работы с травами. Комната, увешанная картами звездного неба с армиллярной сферой[19] на возвышении. Алхимическая лаборатория. Склад с реактивами и маткомпонентами. Пустая комната с обшитыми свинцом стенами. Комната с десятком гигантских стеклянных сосудов — даже марунские стеклодувы не смогли бы изготовить подобное без помощи магии. В сосудах, к слову, плавали тела. Не всегда человеческие. Оранжерея. Зверинец — в основном крысы, собаки и кролики, но в дальних клетках содержалось с десяток и более экзотических животин. Комната с образцами — каждый в своей ячейке под стеклом.

Это был исследовательский центр. Я не мог ошибиться! Не казарма, пусть некоторые помещения и разработки явно имели отношение к смертоубийству. Не монастырь, пусть на парочку комнат с жертвенниками я все же наткнулся. Исследовательский, мать его, центр!

Я даже у лучших человеческих магов не видел подобного. Разве что лаборатории Августы на Эмайн Аблах могли сравниться с тем, что пряталось в подвалах городской больницы. Но Августа — это Августа. Особый случай. Люди все-таки предпочитают работать по старинке, слепо копируя проверенные рецепты. А тут…

Откуда? Когда и как эта культистская сволочь превратилась из кучки экстатических, помешанных на мистицизме придурков в организацию, способную создать такое? Дело же не просто в ресурсах! Чтобы отгрохать подобное, надо сначала винтики в мозгах подкрутить в нужную сторону. Принять на вооружение доктрину, что мир познаваем через опыт.

Не то чтобы люди на это были неспособны. Человек способен на что угодно. Все проблемы в голове. Разум даже лучших представителей человеческого рода заключен в этакую коробочку три на четыре фута. Выход за пределы представлений о реальности слишком болезнен. Это не вина людей, их так воспитывают.

Мы с Августой как-то поспорили, можно ли вырастить арбуз в форме куба без помощи магии. Я был уверен: каким бы гением в области магии жизни ни была сестра, здесь она продует. Кубический арбуз без магии, скажешь тоже!

Гриска с два! Она велела отлить банку в форме куба и засунула туда завязь. Вырос натуральный такой кубик.

Больше я никогда не спорил с Августой на подобные темы.

Так вот: люди — те же арбузы в банке. Фигурально выражаясь.

С каждой новой комнатой я мрачнел все больше. И все больше убеждался, что мы проморгали зарождение той еще гадины. Хороши Стражи, называется. Давайте и дальше делать вид, что все это к нам не относится: буква клятвы обязала нас противостоять только чистому Хаосу, а на культистов плевать.

Повезло или была иная, объективная причина, но я успел обследовать два подземных этажа, прежде чем наткнулся на живую душу.

Насчет «души» вопрос, к слову, спорный. Согласно человеческим теологам, у фэйри душ нет — только тень, дающая колдовские способности. В вопросе полукровок-монгрелов и прочих квартеронов теологи расходятся.

Отличная, между прочим, штука — эти человеческие Священные Заветы. Не будь их, чем бы я дразнил княгиню? Она так забавно злится, когда я цитирую куски об изначальной подлости, неполноценности и животной природе волшебного народа.

Троица потенциально бездуховных и потому неполноценных созданий содержалась в клетках. Совсем таких же, какие стояли в зверинце этажом выше, только побольше размером.

Я подошел ближе, чтобы рассмотреть их. Рассмотрел. Стоило огромного труда не выдать себя руганью или хотя бы возгласом.

Потому, что в крайней клетке сидела Тильда фрой Атли.

Двенадцать лет назад

— Да вы никак ошиблись домом, лейтенант.

— Я — капитан. Впусти меня, Страж. Надо поговорить.

— Беру свои слова назад. Поговорить — это ко мне. Люблю это дело, — согласился я, опираясь на дверной косяк так, чтобы она не смогла прошмыгнуть в башню.

Впускать в свой дом прихвостней Стормура накануне дуэли? Еще чего!

— Впусти, — повторила она. — Или боишься?

— Боюсь, ага. Присутствие вооруженных женщин вгоняет меня в трепет.

— Ладно, не важно. Так или иначе, сын моего князя узнает об этом разговоре.

— Интригующее начало.

— Через несколько дней у тебя дуэль со Стормуром…

— Дуэль — слишком громкое слово. Так, небольшой пикничок. Сценарий известен: сначала я подмету красавчиком ристалище, потом выступит Иса, прикажет нам прекратить и облобызать друг друга в десны. Не обещаю, правда, что выполню. Братец-буря не в моем вкусе.

— Сын моего лорда тоже думает, что ты победишь в этой схватке. Поэтому он велел мне метнуть в тебя это.

Тильда раскрыла шкатулку из темного дерева. На бархатной подкладке лежала тонкая ледяная игла.

Я посторонился:

— Заходи.

— Поздно, Страж.

— Заходи, я сказал.

Не слушая возражений, я за руку втащил ее в дом и усадил в кресло.

— Так, а теперь давай еще раз и сначала. Там яд?

— Не смертельный. Только ослабляет и замедляет.

— А иголка изо льда?

Она кивнула.

— Растает, и ничего не докажешь, — восхитился я. — Хитро! Неужели братец-буря сам придумал? О, какой коварный ум.

— Ты понимаешь, что это значит?

— Я все понимаю, Тильда, кроме одного. Какой тебе интерес приходить ко мне и выкладывать это?

Она отставила шкатулку брезгливо, словно дохлого паука.

— У меня тоже есть честь, Страж! Моя клятва призывает охранять жизнь князя и его детей, а не творить подлости их именем.

Я задумчиво рассматривал ее лицо — скуластое, с резкими чертами. Фиолетовые волосы по обычаю фэйри убраны в косы, карие глаза глядят спокойно и прямо.

Тильда фрой Атли — Мастер Дротика. Начальник стражи Трудгельмира.

Она чем-то походит на мою сестру Джулию. Женщина-воин, женщина-меч. Но в отличие от Джулии, в Тильде не ощущается бестолковой взбалмошности — следствия безнаказанности и бесцельности жизни Стража. Тильда — фэйри. Родилась с осознанием своего предназначения и всю жизнь следовала долгу. Это придает ей притягательную цельность.

Она считала меня ничтожеством и бездельником и даже не пыталась это скрыть. Возможно, именно поэтому она всегда была мне симпатична.

— Ты ведь могла просто отказаться это делать, не так ли?

— Могла, — подтвердила она.

— И он бы нашел другого исполнителя.

— Или другой способ.

— Получается, я теперь твой должник?

Это был тонкий момент. Я не просил ее об услуге, поэтому мог не давать зарок. Никто из фэйри не осудил бы меня.

Но я привык платить по счетам. И клятвы здесь совершенно ни при чем.

— Ты ничего не должен мне, Страж, — она встала.

— Погоди! — я тоже вскочил. — Ты собираешься вернуться к Стормуру после такого?

— Да. И скажу ему, что ты знаешь про иглу.

— Ты идиотка? Да погоди ты! — Она легко вывернулась из моих рук и оказалась у двери. А я не настолько псих, чтобы останавливать Мастера-воина, когда тот хочет уйти. — Зачем, гриски тебя подери, Тильда? — крикнул я ей в спину. — Ты же меня терпеть не можешь.

— Ты не поймешь.

Она так и не приняла мой зарок на долг. И действительно пошла к Стормуру — честность на грани идиотизма.

Расплата за так называемое предательство была жуткой — изгнание из клана.

Это для Стража нормально — быть самому по себе. Ну, для человека тоже терпимо — прогнали от одного лорда, пойдет к другому. Для фэйри же изгнание — крах их мира. Чем-то эта пакость схожа с человеческим ритуалом Отречения — практикой, от которой люди отказались века назад. Не в последнюю очередь моими стараниями.

На Изнанке не выжить в одиночку. Изгнанник же становится вне всех законов, с ним любой вправе сделать, что пожелает, потому что никто и никогда не отомстит за мучения отверженного. Ему не подадут руки и не продадут хлеба, не пустят на ночлег и не спасут, загибайся он от ран хоть на пороге дома любого из фэйри. Судьба одиночки — сдохнуть в канаве. Или закончить свои дни в ярмарочном балагане на человеческой половине мира, где чернь будет платить по медяшке за то, чтобы посмотреть на «волшебного уродца», и по десять, чтобы отсношать.

Нет, оставалась еще воровская гильдия. Но чистоплюйка Тильда фрой Атли вернее и правда сдохнет в канаве, чем пойдет убивать за деньги.

Я сначала не поверил, когда услышал, что Трудгельмир лишил свой двор Мастера-воина из-за подобной блажи сыночка. Вот ведь бред! Верность таких, как Тильда, дороже золота и услуг князя.

На дуэли я был настороже и держал щит. И вытер Стормуром ристалище. Он — парень не из слабых, но я был адски зол. Помню, как впечатывал красавчика в лед, а потом мне захотелось слегка подправить безупречное личико, которое поэты фэйри любили сравнивать с лилией и белой розой.

Ну так, на всякий случай. А то еще перепутаю его ненароком в темноте с Исой, и будет конфузно всем.

Каюсь, увлекся. От визга Стормура в левом ухе потом еще несколько дней звенело. А княгине пришлось вызвать дикую метель, чтобы растащить нас по разные стороны ристалища.

Кажется, тогда я впервые увидел Ису, бьющую в полную силу. Впечатляло. Вот не уверен, что смогу с ней справиться.

Я пытался найти Тильду после дуэли, но фэйри покинула Рондомион. И никто, абсолютно никто не знал, куда она могла направиться.

Она сидела на полу клетки. Вместо колета[20] на мужскую блузу, штанов и неизменной перевязи с метательными ножами — только больничная рубаха из некрашеного льна. Волосы коротко острижены, а половина головы и вовсе выбрита. Свежие раны на голом черепе, окровавленное мясо вокруг правого глаза.

В соседних клетках находились коренастый бородатый коротышка и хрупкое создание неопределенного пола, еще не вышедшее из возраста, когда пони интереснее поцелуев. Тонкокостное, в летящих светлых кудряшках — ну просто агнец непорочный, невинное дитя.

Еще с десяток подобных камер рядом пустовали, намекая, что у культистов большие планы на волшебный народ.

Что любопытно — только последний из пленников был закован в колодки. Конструкция из полированного дерева удерживала нежную шейку детеныша и тонкие запястья, а глаза скрывала плотная кожаная повязка.

Мастера-воина они, значит, держат просто в клетке, а вот эту соплю — в колодках?

И чего я так завелся? Подумаешь, тройка отщепенцев. Фэйри делают из людей, не умеющих заключать правильные сделки, рабов и игрушки. Люди не отстают — участь фэйри-изгнанников ужаснее самых темных сказок. Жизнь вообще жестока и не похожа на кусок сахарной ваты…

Тильда подняла голову, и я напоролся на полный жгучей ненависти взгляд, как на нож. Глотнул воздуха, качнулся вперед, словно лунатик.

— Мейстер Гарутти? — окрик из-за спины остановил меня на полпути к явной глупости.

— Доктор Каррингтон?

В свете масляных светильников доктор выглядела еще невзрачнее, чем днем. Похожа на крысу. Рогатый чепец и брыжи[21] на шее по моде двадцатилетней давности только усиливали впечатление нелепости.

— Восхищен и очарован, вы сегодня удивительно хороши.

Она все о себе знала и не поверила бесстыжей лжи. Обиженно поджала губы, покачала головой:

— Ваш голос! Все еще нездоровы? Не стоило отказываться от помощи. Позвольте, я осмотрю ваше горло?

— Я здоров.

— Вы уверены? Сможете работать?

Я могу оглушить ее. Пережать артерию, связать, заткнуть рот. Потом найти ключ и выпустить пленников. Может, даже останется время, чтобы по-быстрому допросить доктора перед тем, как прикончить.

Прикончить придется — увести ее для нормального допроса я не смогу.

Вытащить троих фэйри и упустить возможность узнать больше о культистах? Или вернуться за ними позже, в надежде, что с пленниками не сделают ничего фатального?

Что могут сделать? Да всякое. А то я не знаю, как проходят жертвоприношения во славу Черной!

— Тогда пойдемте в лабораторию.

Я кивнул, ощущая себя подлецом. Меньшее зло, высшее благо, чтоб его…

Взгляд Тильды жег затылок.

* * *

— Ну же, мейстер! — повторила культистка. — Давайте попробуем еще раз!

То, что Каррингтон именовала «лабораторией», я бы скорее назвал «мастерской по изготовлению артефактов». Рунические раскладки, таблицы привязок к зодиакальному кругу, доски и мел для предварительных расчетов.

И рядом же инструменты, маткомпоненты, медные заготовки для скрижалей.

— Пять минут, хорошо? — попросил я. — Мне надо сосредоточиться.

Она кивнула.

Я уставился на цепочку рун, пытаясь то ли запомнить последовательность, то ли понять принцип ее действия.

Выучить или развернуть составленное на огаме заклинание четвертого порядка за пять минут? Да, знаю, я мечтатель.

Сейчас бы перо и бумагу. И хотя бы двадцать минут времени. Доктор Каррингтон, нет слов, роскошная женщина, но ее присутствие становится неуместным.

Она тоже склонилась над медной пластиной с гравировкой. Затылок, упакованный в смешной рогатый чепец, маячил перед глазами, отвлекал, мешал сосредоточиться. Всего один достаточно сильный удар — и у меня будет столько времени, сколько потребуется… А потом можно вернуться в комнату с клетками. И спросить Тильду фрой Атли, что она забыла в этом мрачном местечке.

Я знал, что не сделаю этого. Рано.

Но так хотелось.

— Готовы? — спросила культистка.

— Не уверен.

Она положила руку мне на плечо, и оставалось порадоваться, что иллюзиям Мастера Бринн не страшны прикосновения:

— Сейчас все получится. Я в вас верю.

Я хмыкнул и протянул раскрытые руки к пластине.

Ничего не получится.

И не могло получиться, раз уж моя тень запечатана по ту сторону зеркала. Чтобы зарядить руническое заклинание, требуется магия. Магия, недоступная даже обычным людям. А человек без тени — меньше, чем просто человек.

Как фэйри без предназначения.

Эмма нахмурилась:

— Не пойму, в чем дело. Что-то случилось, мейстер?

— Это из-за болезни. Не привык работать только через пассы, — наугад ответил я.

Лицо женщины разгладилось.

— Что же делать?

— Я возьму ее домой. Постараюсь разобраться.

С минуту Каррингтон сверлила меня недоверчивым и изумленным взглядом, а потом взорвалась:

— Просперо, вы же знаете устав! Ничего не выносим из лаборатории!

— Я просто предложил.

— Да что с вами сегодня?!

— Так проще и быстрее. — Я взглянул на ее дышащее возмущением лицо и не удержался: — Кстати, для чего эта часть заклинания?

С доктором Каррингтон было приятно иметь дело. Она так эмоционально реагировала на все. Вот и сейчас ее лицо послушно отобразило сначала изумление, потом неверие и наконец жалость:

— Это уловитель для первичного преобразования, Просперо, — сочувственно, точно разговаривала с убогим, сказала она. — Помните, мы составляли формулу еще три недели назад? Вы сказали, если использовать трехчастную структуру, оно не заработает.

Я кивнул и покосился на заклинание. Трехчастное. Правильно, нечего слушать паникеров.

— Так я возьму его?

— Нет, не возьмете.

— Да ладно вам, Эмма. Нельзя так фанатично следовать правилам, это вредно сказывается на цвете лица. Я посижу с ней пару дней, и у вас будет заряженная скрижаль.

Все же надо сдерживать порывы души. Озадаченное выражение на лице доктора подсказало, что Гарутти не имел привычки шутить за работой.

— Я против такого риска.

Мы препирались минут пять, и мне почти удалось ее убедить, когда наш спор прервал скрип двери.

Эмма поспешно вскочила:

— Мистер Найтвуд!

Я оглядел вошедшего со вполне понятной неприязнью. У некоторых просто талант приходить не вовремя.

Немолод, но крепок. Массивное лицо, густые волосы с проседью, ухоженная кучерявая борода. Похож на большого черного жука.

Общее впечатление солидности портил бегающий взгляд. И я был почти уверен — он здорово чего-то испугался. Сразу как вошел в комнату.

Испугался, а потом разозлился.

Я дождался, пока Найтвуд расцелует пальчики доктору Каррингтон, и пожал ему руку.

— Просперо! Эмма говорила, ты заболел.

— Выздоровел.

— Хорошо, — его кислая мина оспаривала это утверждение. — Нам надо поговорить, — покосился на женщину и уточнил: — Наедине.

Она поняла намек:

— Я буду в операционной.

Дверь за ней Найтвуд закрыл самолично. Проверил — не подслушивает ли кто с той стороны, затем опустил тяжелый засов.

Обернулся и уставился на меня с откровенным подозрением:

— Где бумаги?

— Бумаги?

— Бумаги, Просперо. Ты отдашь их мне. Знаешь, что случилось с доктором?

Я совершенно не представлял, о чем речь, поэтому попробовал закосить под дурачка:

— Кажется, с Эммой все в порядке.

У Найтвуда дернулся левый глаз:

— Считаешь себя самым умным?

Вообще-то я и правда считал. И не «самым», а просто умным. Но он-то как об этом догадался?

И знать бы, что за делишки связывали его с покойным Гарутти? Не похоже, что они были друзьями.

— Странный вопрос. Чем он вызван?

Он неприятно улыбнулся и продолжал все так же — негромко, но с отчетливой угрозой в голосе, медленно наступая:

— А ты обнаглел, Просперо. Еще не слышал про несчастный случай с твоим дружком-доктором? Его едят черви. И тебя будут жрать. Если не отдашь бумаги, живым отсюда не выйдешь, обещаю, — последнюю фразу он выдохнул мне в лицо, встав почти вплотную.

Чего он привязался? Делать мне больше нечего, как встревать в разборки покойного мейстера с коллегами.

Я подавил досаду и попытался изобразить дружелюбную улыбку. Джанис вот любит повторять, что почти любой вопрос можно решить с помощью переговоров.

— Извини, я сегодня неважно соображаю. Напомни, о каких бумагах речь?

— Не играй со мной, Гарутти! — прорычал жучара Найтвуд, и я подумал, что не знаю его имени и должности в Ордене.

— Играть? Даже в мыслях не было. Прости, ты не мог бы немного отодвинуться и говорить потише? Когда на меня орут, я паникую и забываю даже дату своего рождения.

Пальцы Найтвуда вцепились в мой камзол так, что даже костяшки побелели. Он попробовал встряхнуть меня и изрядно удивился, когда это не получилось.

Мы с покойником почти одного роста, но я тяжелее тощего разеннца фунтов на тридцать.

Под напускным гневом культиста все больше ощущалась неуверенность. Он блефовал. Взвинчивал себя искусственно — лишь бы запугать мейстера. И я реагировал совсем не так, как ожидал Найтвуд, что сбивало жучару с толку.

Я тоже начал нервничать и злиться. До ужаса хотелось врезать по этой самодовольной харе. Просто кулаки чесались. Он еще и стоял так, что открывалась замечательная возможность для удара в челюсть с левой.

А потом добавить в живот правой. И, когда согнется, по шее.

Каррингтон меня видела. Бегай потом за ней — ищи…

— Письма. Свидетельства о смерти. Расписки. Все, чем ты и твой дружок-доктор нам угрожали.

— А, ЭТИ бумаги, — не уверен, что у меня получилось убедительно изобразить человека, который только что вспомнил, о чем речь. — Они в надежном месте у проверенного человека. Не мог бы ты меня отпустить? Пожалуйста. Такая волнительная близость смущает…

Найтвуд разжал пальцы. Вид у него стал озадаченный.

— Ты пьян?

Хорошая версия, но на пьяного я не тянул. Если покойник был трусом, а поведение Найтвуда намекало на это, то дерзости скорее могли быть вызваны…

— Принял немного кхаша.

Дружок-доктор, которого едят черви, бумаги, шантаж и угрозы…

Я даже выругался, когда сообразил, что к чему:

— Это случайно не твоя зверушка приходила на днях по мою душу?

По испугу на его лице я понял, что попал в цель. И поспешил развить успех:

— Ты идиот, Найтвуд?! На что надеялся? Что я храню бумаги дома? И после моей смерти они никак не всплывут?

Он сглотнул и отступил, пробормотав:

— Что-то ты слишком наглый сегодня…

— Не люблю, когда меня пытаются убить, — теперь уже я наступал, не давая ему увеличить расстояние между нами. — Эта тварь сожрала моих слуг. За это тебе придется заплатить.

— За тобой тоже водятся кое-какие делишки, — пятясь, выкрикнул Найтвуд. — Думаешь, я не слышал про маки, которые вы с доктором растили в саду? Лорду-командору будет очень интересно узнать, как использовалась лаборатория…

Какие любопытные подробности!

— Да ну? Зачем тогда посылать химеру? Может, у тебя нет доказательств?

Он уткнулся спиной в дверь и совсем сник:

— Чего ты хочешь?

Знать бы еще, чего я должен от него хотеть.

— Того же, что и раньше.

— Я не успел! Мне нужна отсрочка.

— Мне кажется, у тебя было достаточно времени.

— У меня только половина. Я не знал, что ты придешь сегодня, Просперо.

— Хорошо. Сегодня отдашь половину. — Он расслабился и даже позволил себе улыбку, когда я припечатал: — И через неделю еще два раза по столько.

Вот теперь он возмутился:

— Так нечестно! У меня просто нет таких денег!

Тю, вся драма из-за банальных денег. Я надеялся на что-то более интересное.

— Значит, достань их.

— Ты сильно ошибаешься, — с непонятной угрозой в голосе произнес Найтвуд. — Мы получаем не так уж и много. И надо платить посредникам…

— Это должно меня волновать? — наугад спросил я. Судя по реакции, снова попал в цель, потому что он заныл, что я выкручиваю ему руки, оставляю без штанов и вообще слишком жесток.

Я выслушал эту комедию со скептичной улыбкой, не пытаясь давить или спорить, потому что не знал, о чем идет речь. Мое молчание нервировало культиста куда сильней любых слов.

— …Двое-трое в месяц, не больше. И не за всякий товар дают хорошую цену.

Я пожал плечами:

— Значит, надо больше товара.

— Где взять столько изгнанников?!

Я поперхнулся и закашлялся в попытке скрыть выражение лица. Иначе у Найтвуда могли родиться закономерные подозрения.

Намеки на протяжении разговора и то, что я видел в подземелье, разом сложились, как части единой головоломки. У Исы есть такая — осколки разноцветного льда. Вообще предполагается, что из нее составляешь возвышенное изречение — одну из так любимых девами бесполезных, глубокомысленных цитат про Жизнь, Смерть и Предназначение, но у меня, когда я взялся собирать, получилась непристойность. Княгиня сначала возмутилась, а потом сказала, что ничего иного от меня и не ждала.

Вот и сейчас подсунутая жизнью головоломка складывалась во всем известное слово и не менее известный эпитет к нему.

Почти не сомневаясь, о чем идет речь, я предложил:

— Найди более щедрого покупателя.

— Легко сказать «найди». Мамаша Джунне дает лучшую цену в Рондомионе.

— Неужели в этом городе больше никому не нужны фэйри?

Он шикнул:

— «Товар», Просперо! Мы говорим «товар».

— А те трое, в клетках?

С этим вопросом я дал маху. Найтвуд смерил меня подозрительным взглядом и недоверчиво спросил:

— Ты хочешь, чтобы я предложил Мамаше Джунне бешеную сучку? Или… это, — он содрогнулся. — А монгрел слишком невзрачен для Арены. Кому нужны отбросы?

Я цинично скривился:

— Нам.

— Лорду-командору разве что, — он засмеялся, приглашая присоединиться, но я не стал. Больше всего хотелось завершить этот разговор и вымыть руку, которую я протягивал для рукопожатия. С мылом.

— Так что насчет денег?

Он отдал мне кошелек. Довольно увесистый. Я добросовестно пересчитал монеты — показалось, что Гарутти поступил бы подобным образом. Пятнадцать серебряных солидов.

Вся интрига прослеживалась, не хватало лишь мелких деталей. Культисты ловили фэйри-изгнанников для своих целей. Найтвуд обкрадывал Орден, продавая часть пленников на сторону. На Арену — любопытно, с каких пор Рондомион перенял у Разенны традицию поединков на потеху толпе? И, судя по «Мамаше Джунне», в бордель.

Покойный мейстер вместе с неизвестным и тоже покойным «доктором» раскопал информацию о делишках Найтвуда и шантажировал жуликоватого собрата по Ордену. За что и поплатился жизнью.

Банальная, в сущности, история. История подлости и жажды наживы, она затрагивала культистов лишь краешком. Вопрос — для каких целей фэйри потребовались Ордену — куда как любопытней.

Перед уходом я прихватил скрижаль с руническим заклинанием.

Франческа

Я сижу в четырех стенах и, хоть на окнах нет решеток, а на двери — замков, чувствую себя пленницей. Кандалы не извне, они внутри.

Маг торопливо завтракает и убегает, а я остаюсь, как позабытая игрушка.

Это его месть за розыгрыш? Для того он забрал меня из Рино? Чтобы сделать своей игрушкой?

Если так, то я не оправдала ожиданий. У него никак не получается играть со мной.

Я решила не заговаривать со своим тюремщиком, и пока получается. Когда он пытается о чем-то спрашивать, отвечаю односложно и равнодушно. Порой мне кажется, что его это задевает, и тогда я с трудом сдерживаю улыбку мстительной радости.

Мгновения торжества — и долгие часы одиночества после. Стоит ли того радость?

Мне плохо.

Так плохо, что я добровольно убираюсь на этаже, а не только в часовой комнате.

Что угодно, лишь бы не думать.

Лишь бы не вспоминать.

Черный пепел над Кастелло ди Нава. Слова отца. Ужас насилия. Кинжал в руках, яростная, согревающая ненависть и соленый вкус на губах — кровь врага.

И снова насилие — только уже над моей душой. Ошейник, который нельзя снять, — символ рабства.

Не думать не получается. Уборка не спасает, она занимает только руки. Тоска, беспокойство — нервное и злое — грызет изнутри, не дает забыться, не дает читать, не дает думать о чем-то одном долго…

Иногда мне снится, как я убиваю. Насильников, отца или моего хозяина. Чувствую кровь на руках — липкую, алую. Миг ликования, а потом страх перед содеянным. И перед собственной радостью.

Что со мной происходит?

Я измучилась, я так устала от этой ненависти, от холода отчуждения, от безделья.

Устала быть жертвой.

Обыск в библиотеке не дал ничего, кроме пыли с паутиной на подоле и рукавах и горечи разочарования. Так рассердилась, что привела в негодный вид свое последнее относительно чистое платье, словами не передать. Я даже забыла, что сама — всего лишь рабыня и пленница. Вызвала и отругала прислугу, совсем как раньше, в доме отца. Сразу всех, не разбираясь, кто виноват.

Элвин слишком их распустил. Как бы я ни ненавидела мага, это не повод спускать его слугам подобную недобросовестность.

Мне пришлось стать хозяйкой Кастелло ди Нава сразу после смерти Лукреции. Четырнадцать лет, а по виду и того младше. Понятно, что поначалу прислуга смеялась над такой госпожой.

Поначалу.

Ставить слуг на место я умею.

Собрав всех брауни, я дала волю гневу, и стало легче. Пусть прихоть злого чародея низвела меня до уровня игрушки и служанки, я останусь леди и дочерью герцога, если сама не позабуду об этом. Быть может, Элвину нравится жить в хлеву, но я привыкла к совсем иной обстановке. И если маг ничего не желает делать, я и сама справлюсь.

Что вообще мужчины понимают в хозяйстве?

Так я самовольно назначила себя хозяйкой чужого дома.

С делом легче. Мысли — беспокойные, тяжелые, злые — отступили. Попрятались воспоминания.

Могу гордиться собой: теперь в башне куда чище. Еда стала вкуснее, и сервируют ее по всем правилам. Книги в библиотеке расставлены по порядку, и я составляю для них опись, позволяющую найти любую, не перерывая все полки. Также под моим руководством слуги навели порядок в погребах — винном и продуктовом. Я велела прочистить дымоходы, так что теперь вокруг каминов оседает куда меньше копоти.

Отполированные остатки часового механизма сияют, особенно когда в комнату сквозь витражное разноцветье заглядывает солнце. Ни пятнышка зелени!

Еще я распорядилась потравить тараканов и крыс. Пусть я и могу превращаться в кошку, у меня нет ни малейшего желания встречаться с грызунами.

Ах да! И стирка. Работа прачек тоже лежит на брауни, так что все мои вещи теперь безупречно вычищены и выглажены — приятно посмотреть. Они хранятся в комоде, переложенные мешочками с жимолостью. Мне нравится этот запах.

Прошло шесть дней, и Старину Честера не узнать. Во всех покоях идеальная чистота и порядок — в такой дом не стыдно пригласить и короля. Мне бы радоваться, но мысль об этом вызывает только досаду.

Не знаю, чем еще заняться.

Маг ведет себя так, словно совершенно не замечает ни моей холодности, ни усилий по приведению его жилища в приличный вид. Пусть я не ждала особой признательности за свои труды, все же обидно встречать такое пренебрежение.

Ну и ладно. Проживу и без его благодарности.

Я научилась различать живущих в башне брауни, узнала подробности их скудной на события жизни. Короткая биография каждого может уместиться в три строчки. Слуги туповаты и не особо расторопны, но исполнительны. Поначалу я думала, что их общество хоть немного скрасит мое существование.

Глупые надежды. Общаться с брауни — все равно что жевать бумагу вместо хлеба, когда голоден.

В облике кошки я поднимаюсь на смотровую площадку, прохожу на мягких лапках по краю стены, сажусь, обвившись хвостом, чтобы смотреть на город внизу и грезить о свободе.

Свобода… она пахнет влажным ветром в лицо, грозой и травами, виноградником на склоне горы и прогретым камнем. Она поет шмелями в зарослях дрока.