Глава 56

Леон

Наверное, мне нужно было упереться. Отказаться подписывать отречение. Пусть отец сам отрекается от меня перед Великими Семерыми. А если боится, что они не примут отречение, – пусть обращается к собранию нобиле и доказывает, что я совершил преступление против семьи, потому что обвинить меня ни в каком другом преступлении нельзя.

Но даже думать о том, что разногласия в нашей семье вынесут на потеху скучающим соседям, было противно.

Я покривил бы душой, если бы сказал, что мне легко было привыкнуть к новой жизни и счастье затмило мне все невзгоды. Трудно было учиться считать деньги после того, как никогда ни в чем не знал отказа. Трудно было принять, что после учебы нет возможности завалиться куда-нибудь с друзьями. Не то чтобы мне этого хотелось, когда дома молодая жена, но само осознание этого раздражало. К тому же и домой пойти было нельзя, ведь каждый вечер меня ждала работа.

Но точно так же я покривил бы душой, если бы сказал, что несчастен. И дело было не в сияющем взгляде любимой женщины и не в возможности засыпать и просыпаться рядом с ней. Точнее, не только в них. Впервые я чувствовал себя не богатеньким сынком, прожигающим жизнь, а мужчиной.

Я не собирался отказываться от этой новой жизни и знал, что отец тоже едва ли изменит свое мнение. Но все же, когда я шел в ратушу, внутренности словно превратились в холодное желе, и все время казалось, будто все это происходит не со мной.

Отец едва кивнул в ответ на мое приветствие.

– Еще не поздно одуматься.

Я молча покачал головой. Если все это лишь шантаж, поддайся один раз, и всю оставшуюся жизнь проведешь по чужой указке. Если он всерьез – то так тому и быть.

Нотариус смотрел на меня как на душевнобольного, но вмешиваться не стал. Продиктовал текст отречения, сам подглядывая в какой-то пергамент: похоже, подобное случалось нечасто. Надо будет сказать спасибо батюшке, что не увез меня силой в монастырь или не притравил втихушку, как иногда поступали с неугодными детьми.

«Я, Леон, сын Клемента, из благородного дома Фальконте, в здравом уме и твердой памяти, под взорами Великих Семерых и в присутствии свидетелей, сим торжественно объявляю и удостоверяю:

отрекаюсь добровольно и безвозвратно от всех прав на наследство дома Фальконте, включая земли, имущество, титулы и привилегии, кои могли бы перейти ко мне по праву рождения или завещанию.

Отказываюсь от всех притязаний на звание нобиле и гербовые права нашего рода, слагая с себя обязанности и почести, связанные с благородным происхождением.

Клянусь честью и именем предков, что никогда не буду оспаривать сие решение, ни лично, ни через доверенных лиц, ни магическими, ни мирскими средствами.

Да будет воля моя скреплена печатью дома Фальконте в последний раз и подтверждена каплей моей крови, пролитой на сей пергамент.

Отныне я Леон Фьямме, простой подданный его величества, без роду и племени.

Да будет свидетелем моего отречения Великий Хранитель, чьим именем клянусь отстаивать это решение; Судьба, чьей волей принимаю новый жребий; и Мудрейший Судия, чьим разумом руководствуюсь в своем выборе».

Я проколол ножом палец, имена богов на пергаменте вспыхнули и погасли. Великие приняли мое отречение, и, значит, все было кончено.

В груди, где раньше грело сознание принадлежности к древнему и славному роду, словно образовалась пустота. Привыкну. Возможно, кто-то из моих потомков даст имя новому славному роду, а нет – значит, на то будет воля богов.

Я хмыкнул про себя: с каких это пор я полагаюсь на волю богов? Что ж, я многому научился за последние месяцы, теперь придется поучиться смирению.

Я вышел из ратуши, не прощаясь с отцом и не дожидаясь его дозволения: теперь мне не нужно ни в чем просить его дозволения. Вздрогнул от крика, за которым донесся лихорадочный стук копыт. Еще один прохожий шарахнулся прочь от всадника, посылая ему вслед проклятья.

Что случилось? Неужели опять какой-нибудь вечный гад решил воскреснуть?

Всадник осадил взмыленного коня в паре метров от меня, и я узнал деда.

– Не успел!

Он выругался, соскакивая с коня. Сгреб меня в объятья. Сейчас я был выше него, но на миг снова почувствовал себя мальчуганом. В носу защипало.

– Ты отрекся? – Он заглянул мне в глаза.

Я кивнул. Боялся, что, если заговорю, голос выдаст меня.

– Балбес! Он этого и добивался! Боги не примут его отречение от сына, потому что ты ни в чем не провинился перед семьей. Заявить в дворянское собрание без моего разрешения Клемент тоже не мог, поэтому и хотел, чтобы ты отказался от семьи первым. А ты повелся на его уловку как пацан! Сам отрекся, и я даже к богам воззвать теперь не могу!

Я усмехнулся.

– Если выбирать между женщиной, которая встала рядом со мной навстречу смертельной опасности, и отцом, который отказался от меня только за то, что я женился не на той девушке, то выбор очевиден.

Голос не подвел, прозвучал твердо.

– Я не мог позволить, чтобы дети простолюдинки, прижитые невесть от кого, носили фамилию Фальконте! – перебил меня отец. – Наверняка она уже брюхата, а этот болван поверил, что от него.

Успел все-таки выйти из ратуши до того, как я ушел. Хорошо, что Габи здесь нет.

Дед молча отодвинул меня в сторону и влепил отцу пощечину.

Я подобрал отвисшую челюсть. Да, отец волен наказать сына своей рукой, сколько бы лет ни было отпрыску, но такого я не ожидал. Тем более посреди улицы.