ГЛАВА 5

Рика

— Искандер, я немного устала, — мягким тоном обращаюсь к принцу. Аль-Мактум подходит ко мне лишь через сорок минут общения с чиновниками и представителями нефтегазовой промышленности из других стран. С шампанским давно покончено, и, умирая от скуки у барной стойки, я медленно потягиваю воду с лимоном, пытаясь хотя бы изнутри очистить себя от постоянных осуждающих взглядов. Если честно, создается впечатление, что местным женщинам просто больше нечем заняться. Но лишнее внимание действительно утомило меня, и очень скоро я понимаю, что с гораздо большей пользой провела бы этот вечер, оставшись в резиденции с детьми. Поиграли бы в настольные игры, порисовали вместе с Резой… я бы узнала, как можно больше об Эмили, с которой мысленно срослась так сильно, что даже порой пугалась своей одержимой привязанности к девочке: меня не покидало настойчивое чувство эмоциональной связи с Эмили и долга перед малышкой. Что бы со мной ни случилось, как бы тяжело ни было отвергать внимание Мактума и отдалять секунду нашего сближения, я не покину Анмар, пока не вызволю ее из адского логова. — Мне неудобно просить тебя об этом, но я бы хотела вернуться в резиденцию, — губы Искандера сужаются до тонкой линии, ему явно не нравится тот факт, что его спутница собралась «слинять» раньше времени.

— Подождешь ещё час и поедешь со мной, или хочешь уехать прямо сейчас? — уточняет Искандер, вскидывая брови, и беглым взглядом окидывает большой зал, будто высматривает особо важную персону, с которой ему необходимо решить важные вопросы. Хотя, судя по тону его голоса, наследник бы и сам с удовольствием покинул свое же мероприятие вместе со мной.

— Я бы хотела уехать сейчас. Прости меня… Жутко кружится голова от спиртного. Я как маленькая, — наигранно страдальческим тоном выдыхаю я, слегка помахав на себя кистью руки. Выражение лица принца отображает искреннее беспокойство, что довольно мило с его стороны.

— Мне бы не хотелось отпускать тебя одну, учитывая тот факт, что на тебя сегодня смотрели все, кому не лень, — в который раз за вечер он собственническим жестом сжимает мой локоть, язык его тела кричит мне о том, что Искандер очень не хочет никуда меня отпускать, и ему необходимо держать меня на коротком поводке. Зачем? Вопрос, на который у меня пока нет ответа. Это может быть, как искренней симпатией, так и проявлением скрытых мотивов, которые он преследует, общаясь со мной.

— Боишься, что украдут прямо из-под твоего носа? — заливаясь смехом, откровенно флиртую я. — Не сомневаюсь, что твоей охране я могу доверять.

— Мустафа — надежный человек, и я знаю, что он отдаст жизнь за меня и мои интересы, — сканирующий взгляд Искандера скользит по моему лицу, тон его голоса и словосочетание «мои интересы» мне определенно не нравятся, но я держу язык за зубами, чтобы не ляпнуть какую-нибудь грубость в сторону принца. — Хорошо, можешь ехать.

— Спасибо, — медленно освобождаясь от руки Аль- Мактума, коротким взмахом ладони прощаюсь c ним и направляюсь к водителю и одновременно телохранителю Искандера. Без особой тоски покидаю пределы отеля «Лакшери Асад хотел» под аккомпанемент печального завывания слова «хабиби» в исполнении популярного анмарского певца. Мустафа открывает передо мной дверь черного Mersedes'a и, замечая мое напряжение при виде новой машины, спешит уточнить:

— Maserati будет ждать сайиди, мисс Доусон. Вам предоставлен другой автомобиль. Что-то не так? — поясняет водитель, поправляя темные очки, съехавшие на переносицу.

— Все превосходно, — спешу заверить Мустафу. Сейчас я готова доехать до кровати даже на усталом верблюде. С облегчением выдыхаю, опускаясь в салон Мерседеса, и снимаю с себя туфли на высоких каблуках, ощущая, как гудят ноги. Дверь со стороны водителя захлопывается, после чего мгновенно раздается характерный «щелчок», возвещающий о блокировке замков. Всегда раздражает. Я и в Нью-Йорке порой боялась молчаливых таксистов — слишком подозрительными они мне казались.

— Вам не холодно? — уточняет телохранитель, когда мы трогаемся и вскоре выезжаем на знакомую мне освещенную трассу.

— Нет, все в порядке, Мустафа, — не знаю почему, но легкая улыбка, которую я замечаю на лице водителя, напрягает меня, сея в душе зерно нехорошего предчувствия. Сердце слегка ускоряет темп, просто так, без явной на то причины, а значит в игру вступает банальная женская интуиция. На всякий случай я достаю из сумочки телефон и уже собираюсь набрать номер Искандера, как совершенно четко осознаю, что связи… здесь нет. Как такое может быть? Она была еще пять минут назад, на территории отеля!

— Долго нам ехать? — спрашиваю нарочито непринужденным голосом, замечая, как мелко начинают подрагивать кончики пальцев. Разумеется, не от страха, это все от усталости. легкая форма паранойи, от которой следует избавиться. — Разве нам сюда? — резко интересуюсь я, когда понимаю, что

Мустафа плавно сворачивает на неосвященную яркими огнями трассу. За окном непроглядная тьма — тонированные стекла нещадно скрывают окружающий нас мир, запирая меня в черной коробке с так называемым блестящим телохранителем.

— Мисс, главную дорогу сейчас моют, — Мустафа указывает в сторону навигатора, словно начинает ощущать мое беспричинное беспокойство. — Не переживайте. Дорога займет чуть больше времени, но очень скоро мы будем в резиденции, — сжимаю кулаки, пытаясь уловить в его голосе лживые нотки… и они действительно есть, или у меня галлюцинации второй раз за день? Будет глупо, если я нападу на ни в чем не повинного Мустафу просто выполняющего свою работу. Внимательно разглядываю нижнюю часть лица водителя, пытаясь сравнить с тем образом его внешности, что я отлично запомнила. Тот же подбородок, очерченные светлые губы, выделяющиеся на фоне темной кожи… это он, иначе и быть не может. Если не считать одной маленькой детали… Мустафа вновь раздвигает губы в слабой улыбке, и только сейчас я понимаю, что у моего телохранителя была особая отличительная черта, которой я не сразу придала значение — щербинка между большими зубами. Сейчас ее нет. Едва ли он успел поставить себе виниры за пару часов.

— Куда вы меня везете? — более требовательным и срывающимся тоном спрашиваю я и, не выдержав выброса адреналина в крови, обхватываю псевдо- Мустафу за горло, впиваясь в его шею острыми ногтями, отчего водитель теряет ровное управление, и Мерседес начинает беспорядочно вихлять по непроглядной дороге, по которой даже машины не ездят. — Отвечай, ублюдок. Кто ты? На кого работаешь?! — неистово шиплю я, следуя своей любимой тактике «лучшая защита — это нападение», но Мустафа вместо ответа резко бьет по тормозам, отчего меня слишком сильно прижимает лицом к задней стороне его кресла. От ужаса и нарастающего ощущения страха я ещё сильнее впиваюсь руками в шею ложного телохранителя и разбираю его осиплый от моей хватки голос:

— Я вас везу домой, мисс Доусон. Все будет хорошо, я просто выполняю свою работу, — подобное похищение и правда не в стиле Шатров Махруса. Я всерьез начинаю думать, что допустила ошибку, и веду себя как полная дура — нападаю на человека, сопровождающего меня в резиденцию. Но все мои сомнения в один миг исчезают, как только я ощущаю острие ледяной иглы, пронизывающее насквозь вену, пульсирующую не шее. Усыпление — это так банально. Так по-американски. Шатрам Махруса вообще не свойственно похищать девушек подобным образом — они предпочитают грязные словечки, унижение, вонючие фургоны и не упускают возможности поиздеваться над будущими сплетницами.

Мой разум мгновенно сковывают острые щупальца крепкого сна, буквально рывком засасывают в лабиринт из воспоминаний, страхов, опасений, связанных с тем, что ждет меня там, по ту сторону… после пробуждения. И я не знаю, будет ли встреча с моим похитителем более приятной, чем встреча с представителем «Шатров Махруса».

Джамаль

В салоне лимузина я наконец позволяю себе расслабиться и, закрыв глаза, откидываюсь затылком на удобный подголовник. Расстёгиваю пиджак и, сдернув галстук, бросаю в руки Лейле. Теперь можно выдохнуть.

— Все в порядке? — встревоженно спрашивает Аида, сиденье рядом проминается, и я ощущаю ласковое прикосновение женской ладони к своей щеке, до обоняния доносится легкий аромат жасмина.

— Да, не люблю многолюдные мероприятия, — отзываюсь я, невольно напрягаясь. Меня сейчас лучше не трогать и, словно почувствовав, Аида убирает руку и пересаживается обратно. Остаток пути я молчу, размышляя о грядущей ночи, а они без умолку болтают, обсуждая возмутительных, вульгарных, безнравственных, развратных, пьющих женщин, заигрывающих с мужчинами и выставляющих свое тело на всеобщее обозрение. Знали бы мои скромные овечки, что одна из этих распутниц глубоко проникла в сердце и мысли их любимого мужа, а совсем скоро войдет и в его дом. Я ещё не определился, в каком качестве. Решение будет зависеть от ответов, которые мне даст мисс Доусон.

Автомобиль въезжает во внутренний двор, когда раздаётся звонок мобильного в кармане пиджака. Я автоматически отвечаю, не глядя на экран.

— Куда доставить подарок, сэр? — спрашивает незнакомый голос. Лимузин паркуется перед центральным входом. Водитель выходит, чтобы открыть для меня двери. Я делаю знак женам, чтобы выходили первыми.

— Хм… Я ничего не заказывал, — вероятно, ошиблись номером. На другом конце повисает молчаливая пауза. — Идите в дом, — приказываю женщинам, застывшим возле лимузина, ожидая меня. Дважды просить не приходится. Повиновение отцу, а потом мужу в анмарских семьях прививается девочкам с грудным молоком матери. Кротко кивнув, Аида разворачивается и направляется к лестнице. Лейла бросает на меня вопросительный взгляд и присоединяется ко второй жене, продолжая обеспокоенно оборачиваться.

— Подарок от одного влиятельного заказчика, — сухо поясняет собеседник. Адреналин взрывается в венах, когда я наконец осознаю, о каком «подарке» речь. Меня окатывает волной жара, резко выпрямляюсь, задерживая дыхание.

— Оперативно, — выдыхаю я. — «Подарок» не поврежден?

— Не стоит беспокоиться. Я гарантирую безопасную доставку «ценного груза». Назовите адрес.

Словно со стороны слышу свой намеренно бесстрастный голос, диктующий необходимые «курьеру» данные.

— Меня есть кому встретить? Сможете обеспечить доступ в дом?

— Да, я дам прислуге необходимые инструкции. Она вас проводит и покажет, где лучше всего расположить «ценный груз».

— Где оставить сопроводительные документы? — имеются в виду личные вещи Эрики. Сумочка, мобильный телефон и удостоверение личности.

— Передадите женщине, которая вас встретит.

— Благодарю, сэр. Уверен, что вы останетесь довольны моими услугами, и буду признателен, если сообщите об этом заказчику.

— Непременно, — сухо отзываюсь я, скидывая звонок. Мои пальцы слегка подрагивают от напряжения, когда, взглянув на таймер, я набираю номер Аделы. Почти полночь. Надеюсь, что она еще не спит и не включила мобильный на беззвучный режим.

— Джамаль? — почти сразу отвечает Адела. В ее голосе отчетливо слышатся удивленные нотки. Я впервые звоню так поздно.

— Доброй ночи, извини, что разбудил. У меня будет к тебе необычная просьба, — сдержанным тоном поизношу я, пытаясь придумать разумное объяснение появлению в доме Эрики Доусон, которая вряд ли будет рада оказаться там. И учитывая обстоятельства, удерживающие Аделу в качестве моей домработницы, сложно рассчитывать на ее добровольное участие в моих планах. Необходима весомая причина, перекрывающая жесткие методы.

— Все нормально, я не спала, — торопливо отзывается женщина. — Ты едешь сюда? Мне приготовить комнату? Подогреть ужин?

— Нет, послушай меня, пожалуйста. Сейчас подъедет человек, который привезет девушку…

— Эмили? — выдохнула Адела, не дав мне договорить.

— Нет, не Эмили, — мягко отвечаю я. — Ее зовут Эйнин, она горничная, помогала моим женам. Девушка кое-что совершила, и мне нужно, чтобы ты заперла ее в мастерской до того, как я приеду и лично во всем разберусь…

— Не понимаю. — снова обрывает меня Дела. Западные женщины совершенно не способны терпеливо слушать собеседника, не задавая глупых вопросов. Обычно я не обращаю особого внимания на некоторую беспардонность Аделы, но сегодня не тот случай. — Что значит заперла? Что она совершила?

— Дослушай меня, — с трудом сдерживая раздражение, с нажимом требую я. — Эйнин не в себе, но этот факт выяснился совсем недавно. Может, Аида с Лейлой и замечали странности, но мне ничего не говорили. Если коротко: Эйнин украла одежду и украшения моих жен, сбежала из дома и появилась на светском мероприятии, называясь другим именем. Девушка усердно пыталась добиться внимания наследного принца, явно пребывая во власти каких-то вымышленных иллюзий. Я тоже там был, и мне пришлось пойти на крайние меры, чтобы избежать скандала. Ты знаешь, как карается воровство в Анмаре?

— Д-д-да, — отрывисто отвечает перепуганная Адела.

— Я хочу избежать судебных разбирательств и решить проблему лично.

— Ты хочешь ее убить? — едва различимый шепот взывает у меня мрачную ухмылку. Да, черт побери, собираюсь.

— Нет, конечно! Аллах с тобой, женщина, — произношу с несвойственной мне горячностью. — Я похож на человека, способного убить женщину? Да ещё и безумную? Ее просто нужно запереть в мастерской до моего прихода. Она будет нести всякий бред, я прошу тебя не реагировать на провокации, не вступать в диалог и не выпускать девушку из комнаты. Я удалённо заблокировал окна, тебе нужно будет запереть дверь, вернуться в свою комнату и дождаться меня. Все понятно?

— Да, но как я заставлю ее зайти в мастерскую?

— Об этом позаботится человек, который привезёт девушку.

— Хорошо, я сделаю, как ты говоришь, — помолчав, соглашается Адела, как мне показалось, с тяжелым сердцем. Уверен, что у ее остались десятки вопросов, но мой резкий нетерпеливый тон удерживает женщину от дальнейшей дискуссии.

— Отлично. Я приеду через пару часов. Быстрее не получится добраться. У меня ещё есть кое-какие дела дома.

— Я тебя поняла, Джамаль. Никаких разговоров с этой девушкой, запереть дверь и ждать тебя, — напряженно перечисляет женщина. Ей явно не по себе от моей просьбы, но, уверен, что она сделает все, как я сказал, несмотря на абсурдность озвученной версии.

— Все правильно. Ты умница, Адела. И еще… Тебе передадут сумочку девушки. Не стоит проявлять любопытство и заглядывать внутрь.

— Я бы никогда.

— Ни под каким предлогом. Это ясно?

— Да, Джамаль.

Закончив разговор, я даю себе минуту, чтобы выдохнуть и собраться с мыслями, вернуть пошатнувшийся самоконтроль. Как только Эрика Доусон появляется в моей жизни, все выстроенные планы летят к чертям, и приходится срочно искать новые варианты. У нее талант создавать мне и самой себе массу проблем, решать которые я вынужден в одиночку. Понятия не имею, что она задумала, но совсем скоро выясню это. Самое главное сейчас — взять себя в руки и не придушить ее до того, как выясню, какого хрена она заявилась в Анмар в качестве гостьи Искандера аль-Мактума, что она забыла в его дворце, насколько далеко они зашли в своих отношениях и как он вообще вышел на нее. Мои возможности в данный момент ограничены. Кадер отстранил меня от работы, что значительно усложняет ситуацию. Я не могу использовать имеющиеся доступы и при этом не оставить следов. Сейчас у меня четкая и конкретная задача сейчас — не нарываться и не вызывать подозрений. Таиру необходима уверенность в том, что я нахожусь у него на коротком поводке, и я обязан поддерживать иллюзии полковника еще какой-то неопределённый период времени.

У меня накопился миллион вопросов, касающихся мисс Доусон, но не уверен, что смогу успеть задать хотя бы один, увидев Эрику снова, в обстановке, где никто не сможет меня остановить. И дело даже не в ревности, от которой темнеет в глазах и горит сердце.

— Сумасшедшая неугомонная стерва, — бормочу себе под нос, проводя по лицу ледяными пальцами. Так дерьмово мне не было даже когда я очнулся в реанимации после нескольких дней, проведённых в отключке. Я испытывал адскую боль, но был спокоен от мысли, что Эйнин вернулась домой, что она в безопасности. А сейчас…

Ярость вышибает здравый смысл, когда я вспоминаю, как Эрика вошла в зал ресторана в сопровождении принца, в платье, позволяющем всем собравшимся мужчинам пялиться на ее тело и истекать слюной. Я бы никогда не позволил ей явиться на публичное мероприятие в подобном виде, а Искандер не скрывал удовлетворения от производимого его спутницей впечатления. Он вел себя так, словно Эрика его собственность, ценное приобретение, которым хочется покрасоваться перед окружающими. С моим умением считывать эмоции было несложно понять по обращенным на Эрику взглядам принца, что он хочет ее, что, в принципе, неудивительно. Любой бы захотел. Но снисходительное превосходство, которое я увидел в его глазах, когда он смотрел на меня, красноречиво говорило о том, что Искандер в курсе нашего с Эрикой бурного прошлого, и его действия носят намеренный характер. Для него она не только экзотический трофей, приобретенный в другой стране, но и способ для достижения каких-то личных целей.

Я вздрагиваю, услышав щелчок закрывающейся двери со стороны водителя. Нервы ни к черту.

— Я ещё нужен вам сегодня? — спрашивает наемный водитель, занимая свое рабочее место и оборачиваясь ко мне.

— Нет. Я позвоню, если ты мне понадобишься, — покидаю салон лимузина и направляюсь к парадной лестнице. Никому я звонить не собираюсь. Возьму другой автомобиль и поведу сам. Один хрен охрана, приставленная Кадером, следует за мной по пятам. Я пытаюсь делать вид, что не замечаю сопровождающего кортежа и круглосуточного наблюдения, но с каждым днем мне сложнее мириться с постоянной слежкой. Чувствую себя чёртовой марионеткой, связанной по рукам и ногам. Запасы терпения на пределе. Дворецкий распахивает передо мной дверь, когда я поднимаюсь на последнюю ступеньку. Игнорируя приветствие, я прохожу в просторный холл и, сбрасывая обувь, поднимаюсь в свою спальню. Сейчас мне жизненно необходимо снять чертов смокинг, принять холодный душ, чтобы отрезвить голову. Надеюсь, к тому времени, как я соберусь покинуть дом, Лейла и Аида уже будут спать в своих комнатах. Я не готов к очередной порции женских претензий и подозрений. Но даже стоя под ледяными струями, безжалостно жалящими мое тело, я снова и снова прокручиваю в голове события этого дня. Соблазнительную улыбку Эйнин, предназначенную не мне, ее заинтересованный изучающий взгляд, обращенный на другого, откровенное платье, не скрывающее сексуальных изгибов тела, горящие хищным собственническим блеском глаза Искандера аль-Мактума, пожирающие мою женщину. Разыгравшееся воображение идет дальше и дорисовывает то, что осталось за кадром. Она провела в его дворце несколько ночей. Мне известны нравы и вкусы наследника. Молодой, горячий, самоуверенный. У него нет проблем с женским вниманием, он избалован, пресыщен и не станет разыгрывать из себя джентльмена и устраивать хороводы вокруг какой-то одной девушки. Я слишком хорошо запомнил нашу вторую встречу с Эрикой Доусон в Нью-Йорке на вечеринке у Маркуса Флеминга. Если бы нам не помешали, я бы трахнул ее еще тогда. Мы оба находились на грани и хотели этого. Сжимаю ладонь в кулак, ударяя по мокрому кафелю, вспоминая, как она стонала, насаживаясь на мои пальцы, как кончала, запрокидывая голову и доводя меня до оргазма своей проворной ладошкой. Я был для нее всего лишь незнакомцем тогда, случайно попавшим в список подозреваемых, она всерьез думала, что я могу оказаться убийцей, и ее это не остановило от того, чтобы забраться в мои штаны. Черт, если с Искандером она проделывала те же фокусы… Из груди вырывается глухое рычание, и я упираюсь лбом в мокрую плитку. Чем холоднее становится вода, стекающая по лицу и плечам, тем неистовее растекается огонь ярости по венам. Вместо расслабления я получил обратный эффект. Меня трясет, когда я выхожу из душа, накинув на плечи полотенце, и я не знаю, чем вызвана дрожь — ледяной водой или испепеляющим гневом. Взгляд зацепляется за собственное отражение в зеркале. Безумный одержимый взгляд, бешеное выражение лица. Черт, я не могу поехать к ней в таком состоянии. Впервые сам боюсь того, что могу сделать.

Рика

Терпеть не могу, когда в меня бесцеремонно вкачивают всякую химозную гадость. Сразу ощущаю себя пойманным в клетку диким, но беспомощным животным, чьи зубы и когти не способны противостоять орудиям пыток, имеющимся в арсенале изощренного браконьера. Мои навыки по борьбе и даже запрещенные приемы вроде «плевка в лицо» и «удара затылком по носу» — ничто, когда ты обездвижена, усыплена или парализована, а похититель при желании в любой момент может заткнуть твой рот дулом пистолета. Знаю я их методы — от работорговцев «Шатров» можно ожидать чего угодно.

Поэтому я ненавижу зоопарки. Попав туда однажды в подростковом возрасте с обязательной школьной экскурсией, помню, как надолго зависла возле вольера с черной пантерой. Не отходила от него ни на шаг, наблюдая за метаниями экзотической кошки из стороны в сторону около двух часов. Первый час хищница измеряла шагами крохотный загон, «милосердно» выделенный ей руководством зоопарка, и утробно рычала, то и дело скалясь на зевающих или вскрикивающих от восторга гостей, пока не скрылась в искусственно созданном скалистом ущелье и покорно опустила голову на сложенные лапы с выпущенными когтями, которыми, судя по истребительному взгляду, явно мечтала растерзать своих обидчиков. До сих пор помню, как мое сердце обливалось кровью, когда я неотрывно наблюдала за ней, как зачарованная, прикованная к месту у тесного вольера, ощущая полное единение с красивым и гордым животным. В моем немом надзирательстве не было и капли восторга и интереса, что испытывали другие посетители. Лишь сочувствие, понимание и острое желание побороться с индустрией, нацеленной на лишение животных родного дома. Как минимум, перестать посещать зоопарки, как максимум — создать организацию, отстаивающую права животных на жизнь в естественной среде, даже исключая ловлю «единичных образцов».

Сейчас я ощущаю ещё большую близость с той подавленной хищницей и невольно вновь переживаю все оттенки страха, испытанные мной, когда находилась на расстоянии волоска от смерти. Парализована я снотворным или кураре «ядовитого любовника» — большой разницы нет, учитывая, что похититель всегда может «случайно» переборщить с дозой. В такие моменты — куда больше ценишь жизнь и осознаешь важность и радость каждого мгновения, которым не придаешь значения в череде стабильных и безмятежных будней. Подобные эмоциональные встряски, погружающие тебя далеко за пределы комфорта: похищения, балансирование на грани между спасением и полным уничтожением научили меня радоваться приятным мелочам и замечать прекрасное в самых простых вещах.

Как бы хреново мне ни было, в какую бы жестокую «мясорубку» ни завернула бы меня судьба… лучшее, что я могу сейчас сделать — это проснуться, осознать, где нахожусь, и поблагодарить Бога за то, что я жива, и над моим телом не надругались и не воспользовались, бросив его в зыбучие пески Махруса. Я не ощущаю боли, никаких признаков ударов или вторжения в личное пространство, лишь слегка «штормит» после вколотого снотворного — все это сущий пустяк, по сравнению с тем, что рисовало мне мое воображение. Слабый шум волн, слышимый мной, словно сквозь призму толстого слоя льда, свидетельствует о том, что я все-таки не в «Шатрах», и это не может не радовать.

С трудом разлепляю веки, ладонями опираюсь на мягкую тахту, заваленную разноцветными подушками в восточном стиле. Я даже не знаю, смеяться мне или плакать… даже в столь подавленном, потерянном состоянии мне хватает всего одного взгляда на окружающее меня пространство для того, чтобы осознать, кому оно принадлежит, чьим присутствием пропитаны вибрирующие его энергией атомы, и кто прикасается к каждой вещи, рассказывающей о владельце комнаты.

Джамаль

И хватает одного вдоха полной грудью, чтобы окутаться им, ощутить его запах, на который мгновенно реагируют мои обонятельные рецепторы, подкидывая сознанию ряд ярких воспоминаний.

Чтобы окончательно убедиться в том, что не сплю, и я действительно нахожусь в мастерской Джамаля, я сгребаю в охапку одну из пухлых подушек и порывисто утыкаюсь кончиком носа в ее мягкую ткань.

Она пахнет его гелем для душа. Я в безопасности.

Так глупо.

Чувствую себя наркоманкой в «завязке», вновь дорвавшейся до вожделенной «дозы» после длительного перерыва.

«Я скоро его увижу», — с перебоями шепчет сердце и неистово бьется в груди, пока руки дрожат, а пальцы в хаотичном и нервном ритме сжимают его подушку. Следующий вдох причиняет мне агонизирующую боль, погружает в пучину противоречивых чувств, что я испытываю, предвкушая мгновение нашей встречи. слезы тяжелыми каплями опаляют веки.

Что стало с Эрикой Доусон, которая никогда не плакала, которая была такой сильной? Любовь сделала меня слабой, хрупкой, уязвимой и зависимой. Этого я всегда боялась, но, оглядываясь назад, я понимаю, что до этого ощущения — я не жила вовсе. Эрики Доусон больше нет… Медины, которая даже не помнит свою фамилию — тоже. Меня нет.

Точнее я сама уже не знаю, кто я. внутренний раскол, раздробивший мою душу на две части, разрастается и углубляется до катастрофических размеров.

Часть меня поет от радости, я ощущаю каждую иллюзорную и порхающую внутри бабочку, трепещущую в груди, другая же часть меня мгновенно превращается в выжженный гордыней, ревностью и «эго» тлеющий пепел. Соприкасаться с миром и вещами Джамаля — все равно что прикоснуться к мечте, которую в самый счастливый момент все равно отнимут высшие силы.

Я много раз задавала себе эти терзающие душу вопросы: почему никогда не смогу понять его, покориться его воле, безоговорочно принять все его условия, включая прошлую жизнь Джамаля и ее «последствия»?

Ведь есть доля правды в том, что Джейдан не виноват, что дважды вступил в брак до встречи со мной. И мне трудно поверить, что он влюблен хотя бы в одну из своих избранниц, учитывая тот факт, что прямо сейчас я нахожусь на закрытой выставке портретов Эрики Доусон.

Единственное, в чем я могу обвинять его — ложь. Он не сказал мне правду с самого начала. позволил мне влюбиться, слишком глубоко погрузиться и упасть в свой океан, встретить тот самый девятый вал с распростертыми объятиями в тот момент, когда стоило бы бежать без оглядки, чтобы в итоге не оказаться задыхающейся рыбкой, безжалостно прибитой к сухим прибрежным скалам.

Всем сердцем я хочу верить в то, что, несмотря на семейной положение, мой асад не испытывает к девушкам глубокого чувства, которое невозможно подделать, сымитировать… но даже если я забуду о гордости и приму этот «недостаток» с открытой душой, я никогда. никогда не смогу смириться с мыслью, что он будет «моим» лишь отчасти. Всё или ничего — вот мой девиз. Мне мало «половины» своего мужчины, я не хочу делить его ни с кем. Любовь это или эгоизм — у меня нет точного ответа на этот вопрос. Но сейчас, когда Джамаль так по-варварски похитил меня из-под носа принца и напугал до смерти, очень трудно засунуть свой эгоизм в одно место и не думать о себе. Сажусь на тахте, медленным, плывущим взглядом изучаю окружающее пространство, подсвеченное слабым светом настенных светильников голубого оттенка. Полукруглая мастерская при таком освещении озаряется имитацией сумеречного света. «Тайная комната» Джейдана отчасти стилизована под лофт и представляет собой настоящее убежище его создателя, целый бункер со всем необходимым для жизни. В случае атомного взрыва здесь можно просто закрыться и скоротать годик-другой и чувствовать себя как дома: возможно, такое впечатление создается за счет разбиения мастерской на зоны, удовлетворяющие все потребности ее владельца.

Первое, что цепляет мой взгляд — это мои глаза. Они повсюду. Не сосчитать. На каждом портрете, расположенном на расстоянии досягаемости моего взора: улыбающиеся глаза Эйнин, грустные глаза Медины. полные желания и жажды глаза, принадлежащие развратной и смелой Эрике Доусон. Глаза полуприкрытые, загадочные. А вот и наполненные надеждой и верой глаза маленькой девочки, с ног до головы объятой паранджой. В какой бы позе я ни представала на портретах Джамаля, глаза — остаются «кульминацией» каждой из его работ. В них все: его отражение, оживляющие прикосновение Творца, искра жизни, финал и исход работы. Именно детальная проработка малейших штрихов, отблесков и серебристых вкраплений в голубых очах делают меня на его картинах такой живой… сердце затягивает в тугой узел, сжимает в жгучих тисках, и мне становится труднее дышать, потому что я не могу поверить в то, что он видит меня такой — красивой, разной, неутомимой, а главное — настоящей. Джамаль видит меня насквозь. Но не потому, что обладает способностью читать абсолютно всех, а потому что мы оба отражаем все лучшее и худшее, что в нас есть, яростным фонтаном эмоций выплескивая это во внешний мир. оставаясь друг для друга обнаженными душой.

Чтобы вновь обрести способность дышать, я резко перевожу внимание с портретов и изучаю другие атрибуты, погружающие в незабываемую атмосферу мастерской: пепельница, до краев наполненная окурками, одиноко скучающая на барной стойке, за которой хранится годовой запас элитного виски. Душевая кабина и туалет, расположенные за серой портьерой, на которой отчетливо редеют пятна от красной краски. В остальном, в комнате царит абсолютный порядок, все пространство пропитано любовью к нему, чистотой и уютом, не считая небольшого хаоса из разбросанных кистей у одного из незавершенных портретов, над которым Джамаль работает прямо сейчас. И судя по не до конца засохшей в некоторых местах краске, он активно пишет эту картину. На холсте я вижу себя: мои ладони обхватывают запрокинутую голову, вокруг меня плавают огромные, пестрящие яркими цветами своей чешуи рыбы. Глаз здесь почти не видно, но больше внимание Джейдан уделил моему нагому телу, воспроизведя на холсте каждый шрам, родинку, полоску на теле от загара, не оставил без внимания рельеф на ореолах сосков и едва заметные вены на моей шее, которые становятся более видимыми в подобной позе.

Прозрачная душевая кабина, отель «Океан»… нетрудно догадаться, каким эпизодом из жизни вдохновлялся Мастер, когда писал эту картину.

Даже не знаю, стоит ли мне радоваться такой одержимости, как некому подтверждению его чувств?.. Кто знает, где я нахожусь, и сколько еще в доме комнат и таких же мастерских, но с портретами его жен?

С шумом выдыхаю, сквозь сжатые зубы ощущая острую боль, врезаясь ногтями во внутреннюю сторону ладони. Сжимаю кулаки сильнее, стараясь держать себя в руках. Не в силах более бороться с ощущением сухости во рту — последствия введенного мне вандальным путем препарата, подбегаю к барной стойке и дрожащими пальцами наливаю себе полный стакан воды, жадными глотками опустошая его до дна. Вздрагиваю, непроизвольно вжимая голову в плечи, как только слышу подозрительно тихий и неприметный звук шагов, источник которых находится прямо за дверью. С раздражающим звуком выпавший из моих ослабевших пальцев стакан разбивается вдребезги.

Со скоростью пантеры преодолеваю расстояние до двери, со всей дури замахиваясь на пресловутую преграду, ударяю по ней напряженными кулаками: — Эй, вы меня слышите? Кто-нибудь! Выпустите меня! Немедленно выпустите меня! Похищение человека незаконно! Я гражданка США и пребываю на территории Анмара под покровительством принца Искандера Аль-Мактума! Джамаль Каттан опасный преступник, и он заплатит за это похищение! — пытаюсь напугать одну из жен или служанок Джейдана. Желание встретить его с привычным достоинством и в «вольном» обличии слишком велико, чтобы смириться с ролью, похищенной и загнанной в угол зверушки.

Женщина, находящаяся по ту сторону двери, отвечает мне не сразу, а лишь спустя минут пять моих яростных и требовательных попыток вырваться из заточения.

— Джамаль сказал, что вы совершили п-преступление, — заикаясь, неуверенно произносит женщина на чистом английском, если верить моей интуиции, тридцатипятилетнего возраста или около того. Думаю, что это прислуга Джамаля. Элементарная логика подсказывает, что женам Джейдана не больше двадцати семи лет.

— Какое ещё преступление? Преступление — похищать человека и запирать его в камере! Прошу, выпустите меня. Иначе будет хуже. Искандер Аль-Мактум так этого не оставит! — продолжаю наступать и заваливать железными аргументами, прислушиваясь к звукам: моя невидимая собеседница переступает с ноги на ногу, явно терзая себя сомнениями.

— Джамаль сказал, что вы находитесь в невменяемом состоянии и слушать вас нельзя. Вас ждет наказание за кражу бесценных вещей, принадлежащим его женам. Поймите меня, вы совершили нехороший поступок, и я не могу вас выпустить, — немного виноватым и извиняющимся голосом выдает ответ женщина, и я прямо-таки чувствую, как внутренне она и сама мечется, не до конца веря в тот бред, что обрисовал ей Джейдан.

Так вот, значит, как? Я — обезумевшая воровка, обобравшая его жен? Похитил меня, усыпил в стиле нелюдей из «Шатров», еще и облил грязью?

Мгновенно вспыхиваю, со всей силы вновь ударяя кулаками по двери. Тут же непроизвольно вскрикиваю, потирая костяшки пальцев от ноющей боли.

— Украла вещи его жен? Он что, совсем охренел?! — не выдерживаю клокочущей ярости, начиная сотрясать воздух бурей негодования. — Сдались мне их побрякушки! — единственное, что я хотела бы украсть у жен Джамаля, это его время, внимание и законное право называть его только своим. Все нематериальное, связанное с ним.

— Извините, но я не выпущу вас! Не имею права, — твердо заявляет женщина, отправляя в нокаут мои надежды на встречу Джамаля во «всеоружии». — Все, я ухожу. В холодильнике есть свежая еда, — и, не обращая внимания на мою бурную борьбу с проклятой дверью, служанка Джамаля покидает меня под неуверенный аккомпанемент слабых понурых шагов.

Окончательно растратив свои силы, я цепенею, в очередной раз царапнув костяшками пальцев по твердой поверхности, опускаю руки, медленно прижимаюсь лбом к преграде, разделяющий этот творческий «бункер» от внешнего мира.

Воровка. Обобравшая его жен…

Резко запускаю кончики пальцев в волосы, пытаясь хоть как-то оправдать подобный бред и клевету. Ничего не получается, как ни крути, все это чертовски унизительно, словно я для него жалкая шелуха, в сравнении с его прекрасными арабскими женами, наверняка невинными, покорными и вечно заглядывающими ему в рот, кивающими в такт его словам и приказам, словно безвольные болванчики.

Если такой меня хочет видеть Джамаль, то ему нужна не я. Это могу я сказать со стопроцентной уверенностью.

Внезапный приступ немого удушья заставляет меня схватиться за колье, подаренное Искандером, раскаленным металлом, обжигающим кожу. Нервно дрожащими пальцами пытаюсь совладать с застежкой, задыхаясь от переполняющего меня чувства несправедливости, ненужности и никчемности.

Если Джейдан думает, что так выглядит предложение руки и сердца, то он ошибается. Принять его бесценное и снисходительное предложение стать его третьей женой или чего ещё хуже — стать любовницей и фавориткой его личного гарема — выше моих сил, и согласиться на подобную жизнь — все равно что положить ледяную глыбу себе на горло и пытаться дышать.

Дамба моего самообладания взрывается за секунду, выплескивая из берегов водопад сокрушительных эмоций, способных уничтожить эту долбаную мастерскую и погрузить ее на самое дно. Мне хочется вцепиться в шею Джейдана острыми когтями, бесконечно драться с ним, получая маниакальный кайф от его силы, которой я не могу, не способна противостоять…

Я сама не замечаю, как в моих руках оказывается небольшой стул, который с остервенением и бешеной скоростью летит прямо в окно. Мои губы расплываются в блаженной улыбке, когда я мысленно предвкушаю вид разбитого стекла и фактически ощущаю порыв свежего воздуха, бьющего по лицу. Как бы не так. На вид хрупкий материал стойко выдерживает мой выпад, а вот ножка от стула с глухим звуком ломается и отлетает в другой конец комнаты.

Я действую быстро, порывисто, полностью отдаюсь эмоциями, что взрываются внутри меня, словно подземные гейзеры, и фонтаном выстреливают во внешний мир, испепеляя участки земли и прилегающие территории. Мои сознание и тело буквально объяты яростным паром, который я незамедлительно начинаю выпускать на все, что меня окружает — бессознательно хватаю попадающиеся мне в руки баночки с красками и выплескиваю их на пустой холст, пол, и рабочий стол Джейдана, превратившийся в кашеобразное цветное месиво. Следующими жертвами моих пыток становятся бесконечные кисти Джейдана, и невольно я представляю возможные кадры из жизни, где его «кисть» принадлежит одной из этих женщин.

В момент, когда хочется взвыть от отчаяния, я подавляю в себе этот крик и откидываю деревянные щепки в сторону.

— Я никогда не смогу спокойно проглатывать твои оскорбления, Джамаль Каттан! Для этого у тебя есть твои идеальные, послушные, покладистые жены… слышишь меня? На этом — у меня все, — если бы у меня спросили, помню ли я хоть что-нибудь из следующих проведенных в выплескивании своего гнева пятнадцати минут, я бы сказала, что не помню ни секунды. Словно внезапное торнадо, закручиваю в воздушную спираль почти каждую вещь Джамаля и прихожу в себя лишь в тот момент, когда кидаюсь к одному из своих портретов, переполненная намерением разодрать все их в клочья, и начать с него. мой взгляд находит отражение глаз Эйнин. Моих глаз. Мое лицо скрыто никабом, и я вздрагиваю, отчетливо припомнив день, когда отец впервые заставил меня надеть его в довольно раннем возрасте, и строго наказал:

«Ты должна носить никаб с гордостью, Медина. Такую красавицу, как ты, ждет раннее замужество, тебе нужно привыкать. Я найду тебе самого лучшего и сильного мужа. Такой никогда не будет делить твою красоту с другими. Ну и мне так спокойнее, дочь. Я вижу, как смотрят на тебя в городе, и мне это не нравится. Как бы кто не украл.»

Так же, как на этом портрете, я выглядела в тот день, который навсегда изменил, но связал наши судьбы. Окончательно обессилев, я вдруг падаю на колени, едва успевая защитить кости от силы удара, перенеся вес тела на ладони.

Слезы беспощадной кислотой стирают с лица тяжелый макияжи я не замечаю, как безобидные всхлипы превращаются в настоящую истерику. Как мне избавиться, как вылечиться от того, что нам предначертано, если не могу согласиться с таким вариантом исхода наших чувств? Подобное будущее — лишь тень того, что мы могли бы обрести с Джамалем, не случись на Земле никогда Аззамаского теракта. Я бы хотела остаться Мединой, хотела бы быть его единственной женщиной. Уверена, наше знакомство все равно рано или поздно состоялось бы. Первой и последней… почему-то, когда действительно влюбляешься в человека, это становится действительно важным.

Устав от беспрерывного потока мыслей, я наконец доползаю до мини-бара и наливаю себе целый стакан дорогущего виски, явно не жалея горючую жидкость и свою печень. Поморщившись, слегка пригубив, резко опустошаю до дна, ощущая, как алкоголь горячит горло и грудь.

Опираясь на один из кухонных ящиков, повторяю свой незатейливый коктейль. Только таким способом сейчас возможно ослабить напряжение от ожидания предстоящей экзекуции Джейдана.

Уверена, он найдет для меня «пару ласковых», когда увидит, что я натворила в его святыне.