59

— К Олябьеву, — сообщаю я подошедшему охраннику. — Сотников должен был предупредить.

— У меня в списке посетителей к нему нет, — буркает он, глядя на меня с нескрываемым недовольством. — И на сегодня визиты окончены.

Сев на металлический скамью, накрытую холщовой тряпкой, я вытягиваю ноги. Вечно здесь все через одно место, к кому не обратись.

— Так звони и уточняй. На два часа назначена встреча.

— Фамилия ваша как? — После небольшой заминки охранник прикладывает трубку к уху. — Вдруг Виктор Эдуардович спросит.

— Скажи, что Север приехал. Он в курсе.

Спустя десять минут меня заводят в комнату для свиданий. Конкретно в этой я не был ни разу, но интерьер настолько знаком и привычен, что передергивает сразу. Узкая шконка с продавленным матрасом, прожжённый окурками журнальный стол, старый взбугрившийся линолеум.

Прикурив сигарету, я задумчиво рассматриваю пыльные разводы на окне. Вот-вот произойдет встреча с человеком, которого я когда-то безмерно уважал.

Владимир Олябьев, в узких кругах известный как Мудрый, не зря получил свое прозвище. У него был редкий дар в кратчайшие сроки находить рациональное решение проблемы и уметь доходчиво его донести его публике. Сколько не крути другие варианты, все равно придешь к тому, что предложенный Мудрым план — самый лучший.

Но на этом его таланты не заканчивались. Еще Мудрый умел гениально обращаться с цифрами. Каждый, кто был свидетелем тому, как он сходу составлял план долгосрочных инвестиций, озвучивая прогнозируемые суммы прибыли, позже с благоговением рассказывали об этом на каждой пьянке. По этой причине, Дядя Витя, как звали нашего старшего, всегда с ним советовался. Пусть формально Мудрый никогда не принадлежал ни к «Верхам», ни к «Ростовским», он был важной их частью. Он часто присутствовал на сходняках и его авторитет в криминальных кругах был неоспорим.

С протяжным скрипом дверь распахивается, и в комнату заходит он. Затушив окурок в пепельнице, я снова чиркаю зажигалкой. Мудрый постарел, похудел, но взгляд остался таким же острым и цепким.

— Какие люди у меня в гостях, — медленно произносит Олябьев, не выдавая ни страха, ни удивления. — Рад видеть Север. А я уж думал, ты давно сменил страну проживания.

— Неужели на зоне радио больше не вещает, — без улыбки осведомляюсь я, — и ты не в курсе новостей?

— Посетители ко мне не ходят. Только дочь.

— Что неудивительно. — Я протягиваю ему раскрытую пачку. — Будешь?

Мотнув головой, Мудрый опускается на шконку.

— Благодарю. Бросил. За здоровьем слежу.

Я глубоко затягиваюсь. Встреча с ним лицом к лицу поднимает со дна задремавшие воспоминания, вплоть до запахов и голосов. Удивительная вещь память. Так до хрена в себе хранит, но особо бережно то, о чем мечтаешь забыть.

— Помнишь нашу последнюю встречу, Мудрый?

Олябьев морщит лоб, делая вид, что обдумывает мой вопрос, и пожимает плечами.

— Нет, не помню. Старый стал.

— Я стоял перед тобой на коленях. — Я зло выдуваю в него плотную струю дыма. — Умоляя вернуть деньги, который ты спиздил, и остановить полугодовую резню.

— Мой ответ остается тем же. — Мудрый смеривает меня сочувственным взглядом. — Я здесь не причем. Ищите крысу среди своих.

В ушах поднимается шум. Сжав кулаки, я машинально шагаю к нему с намерением размазать. Спустя столько лет он продолжает думать только о бабках и бессовестно врать.

— Ублюдок — слишком мягкое для тебя слово. Какой ты, блядь, Мудрый. Обычная сявка.

— Продолжишь в таком духе, я постучу в дверь и меня уведут. — Олябьев смотрит себе на ногти. — Не трать мое время, Север. Угрожать тебе нечем, доказательств, что общак увел я, у тебя, я тоже нет. К пропаже денег я не причастен. Мне жаль твоего отца и пацанов тоже жалко. Как дети мне были. Ищите крысу среди оставшихся в живых. Как видишь, если ты включил диктофон в расчете на чистосердечное — то зря.

— Диктофон я не включал, но с собой кое-что принес.

С этими словами я подхожу к нему и сую под нос экран телефона.

— И не смей, сука, ни пацанов, ни отца моего трогать. Посмотри-ка немного, затем поговорим.