Глава 11

Смерив мою невзрачную фигурку тяжелым взглядом и окатив волной мрачной, удушающей энергетики, Воскресенский молча отворачивается, так и не удостоив меня ответом. Списываю его настроение на головную боль, потому что не могу понять, в чем лично я провинилась. Наоборот, искренне хочу ему помочь.

Виктор переключается на сыновей, которые так рады совместному завтраку, что начинают активно жестикулировать и громко щебетать. Отец не ругает их за баловство и не просит замолчать, а наоборот, наблюдает за каждым их действием с затаившимся теплом в потухших глазах. Что бы ни случилось, как бы ни чувствовал себя Воскресенский, для детей у него всегда найдется легкая, сдержанная, но абсолютно настоящая улыбка.

— Папа, я тебе намажу, — вызывается помочь Даня и тянется за джемом.

— Нет, я, — Леша выхватывает у брата хлеб, случайно разрывает его пополам и засыпает крошками стол.

— О-о-о, я ничего не видела, — хихикнув, отворачиваюсь. – Убирайте за собой сами, парни, — приказываю в шутку, не подозревая, что Виктор может принять это и на свой счет. Судя по его сдавленному кашлю, так и происходит.

Пока за спиной слышатся перешептывания и возня, я готовлю чай. Цепляю в шкафу какие-то стеклянные банки с травами, перебираю, изучаю внимательно. Они не подписаны, да и по запаху мне не нравятся, поэтому не рискую их использовать. Беру только запечатанные коробки с фирменными логотипами, вскрываю и насыпаю сухие листочки в заварной чайничек. Даю настояться.

Спустя несколько минут по кухне разносятся ароматы мяты и мелиссы, которые должны бы успокоить хмурого хозяина дома, но у него, наверное, обоняние отказало. Он по-прежнему возвышается над столом нерушимой, твердой, холодной скалой.

— Не отпускает? – спрашиваю участливо, поставив перед Виктором чашку чая. Выдавливаю из себя добрую улыбку, но в ответ он лишь сильнее ожесточается.

Вздохнув, укоризненно качаю головой, чем вызываю у него очередной приступ шока. Закусываю губы, чтобы с них не сорвалась очередная неуместная фраза. Еще одно слово с моей стороны – и меня выгонят с работы, так и не приняв. Поэтому безмолвно отступаю к окну и распахиваю обе створки настежь, впуская в помещение прохладный, влажный после дождя, напитанный озоном воздух. Воскресенскому должно стать легче.

Оглядываюсь, украдкой изучая его. Напряженный, суровый, молчаливый, он даже не смотрит на меня. И к чаю не притрагивается. Упертый!

Когда Виктор в очередной раз взметает руку к вискам, я не выдерживаю.

— Так, ладно, есть один способ, — сажусь рядом с ним.

Опустив ладонь на каменное плечо, заставляю его повернуться ко мне. Касаюсь пальцами высокого, прорезанного мимическими морщинами лба. Невозмутимо провожу подушечками по неровным линиям, которые от моих нехитрых манипуляций становятся все глубже.

— Что вы делаете, Лилия? – зрачки Виктора удивленно ползут вверх, пытаясь рассмотреть, что я делаю, а потом фокусируются на мне. Сам он будто превращается в кусок черного мрамора, ледяного и бесчувственного. Ни единым жестом не выдает своих эмоций.

— У моей мамы часто бывает мигрень. Особенно поначалу она сильно мучилась, после того как… — осекаюсь, встретившись с Виктором взглядами. Чтобы не утонуть в его всепоглощающей тьме, разрываю тяжелый зрительный контакт. — Неважно, после чего…

Массирующими движениями двигаюсь к затылку, пользуясь тем, что Воскресенский, опешив, не шевелится, словно действительно окаменел.

— Между приемами обезболивающих нужно было выдерживать время, а боль затихала, но не отступала, — продолжаю тараторить от волнения. — Пришлось изучить народные методы борьбы с ней.

Порхаю пальчиками за ушами, аккуратно разминаю мощную шею, нажимая на нужные точки. Повторяю то, что сотни раз делала маме. На автомате, бесстрастно. Только почему-то кончики пальцев будто горят, а пламя распространяется по всему телу, вынуждая меня схватить губами воздух.

— Вообще все болезни от недосыпа и истощения организма, — продолжаю умничать, чтобы хоть как-то разрядить накалившуюся атмосферу. – Вы сами себя загнали. Даже на детей времени нет.

— Лилия, — тихо, но грозно зовет меня.

Накрывает мои запястья широкими ладонями, убирает от себя. Опускает на стол, прибивая к его поверхности. Освободившись от моих прикосновений, он потирает затылок, сам разминает шею, прислушиваясь к ощущениям. Хмыкает удивленно.

— Легче? – не свожу с него взгляда.

Молчит. Лишь жесткие губы едва заметно шевелятся, вырисовывая что-то похожее на «ведьма». Хотя я ожидала простого спасибо. Хмурюсь, разочарованная такой своеобразной благодарностью. Может, мне показалось?

— Что? – поднимаю взгляд от его сжатых губ к прищуренным глазам.

— Через десять минут Игорь будет ждать нас во дворе, — Виктор отталкивается назад и резко встает, чуть не опрокинув стул. – Переоденьтесь. Вы же не поедете так, — пренебрежительно кивает на меня, грубо напоминая о помятой блузке.

— Больше ничего нет, а домой я не успею, — спокойно отвечаю, скрывая обиду.

— У меня есть для вас одежда, — обезоруживает меня. – Я ведь оставил пакет в вашей комнате. Но вы почему-то проигнорировали его, — отчитывает, как трудного подростка, который постоянно делает все вопреки.

— Я не заметила. Просто не привыкла рыться по шкафам в гостях, — пожимаю плечами, вновь поймав волну удивления от Воскресенского.

— Теперь это ваша комната, — твердо чеканит, не принимая возражений. — На третьей полке лежит костюм, который вы мне вернули. Можете пока надеть его, все равно в бутике отказались принимать.

— Не имели права, ведь… — умолкаю под его насмешливым взглядом. – Вы даже не пытались... Ясно.

— Конечно, нет, — все-таки берет кружку и делает пару больших глотков горячего чая. Даже не морщится при этом. Он точно выкован из металла. – Девять минут, — постукивает по циферблату элитных часов. – Даня, Леша, собирайтесь.

Поворачивается к детям, четко давая мне понять, что обсуждение моего гардероба закончено.

В этой схватке я сдаюсь, потому что Виктор прав. Мне в таком виде весь день придется находиться в обществе и встречаться с людьми.

Без труда нахожу сверток там, где оставил его Воскресенский, быстро переодеваюсь и возвращаюсь в гостиную. Не хочу заставлять остальных ждать.

Виктор о чем-то разговаривает с Игорем, забирает у него какие-то бумаги, листает задумчиво, хмурится. Услышав шаги, чересчур резко захлопывает папку, сворачивает ее и сминает в сильной руке.

— Я готова, — преодолев последнюю ступеньку, замираю. – Можно ехать.

Почти физически чувствую острый взгляд, вонзающийся в мое тело и пристально исследующий меня с ног до головы. Он оценивает меня, как тогда, при первой встрече в центре. И, судя по реакции Виктора, экзамен я провалила. Впрочем, я не должна ему нравиться внешне. Главное, чтобы он ценил мои профессиональные качества. Повторяю это, как мантру, однако не могу избавиться от ощущения уязвленного женского самолюбия. Откуда оно во мне?

— Хм, Лилия, — прочистив горло, хрипло говорит Воскресенский после паузы. – Вы едете с Игорем. Мальчишки с вами. А у меня дела... неотложные.

Раздав всем указания, он уходит, не прощаясь. Громко хлопает дверью, а я зажмуриваюсь на миг, после чего растерянно поглядываю на Игоря из-под ресниц. Он невозмутим и спокоен. Видимо, привык к поведению шефа. Пора бы и мне научиться проще воспринимать его скачки настроения. Нам же нужно как-то существовать под одной крышей. А заодно надо привыкнуть к неприятной особе, которая прямо сейчас переступает порог дома.

— Игорь, немедленно вези мальчиков в центр, они опаздывают, — с ходу сыплет указаниями и ведет себя так, будто она здесь хозяйка, а меня вовсе не существует.

— Доброе утро, Альбина Степановна, — бойко здороваюсь, обезоруживаю ее сияющей улыбкой и добиваю словами: – Не беспокойтесь, Даня и Леша успевают. Они больше не ваша забота, а моя, — подмигиваю ребятам, мнущимся у двери, и они расправляют плечики. — До свидания, Альбина Степановна, — тяну нарочито вежливо, пока управляющая задыхается от возмущения.

Обойдя ее, забираю мальчишек – и под довольный смешок Игоря мы вместе выходим из дома. В эту секунду я осознаю главное – я останусь с детьми. На любых условиях Виктора буду работать у них няней. Иначе Альбина найдет очередную Фрекен Бок с рекомендациями, но без сердца, а близнецам и так не хватает любви.

***

После английского Лешу и Даню никто не забирает. Мне приходится взять их с собой на другие занятия и умолять сидеть тихо, как мышки. Вместе мы проводим все перерывы. Перед обедом решаюсь позвонить Виктору. Пока слушаю длинные гудки в трубке, меряю шагами пол в учительской. Мальчишки по-прежнему рядом со мной – нетерпеливо ерзают на диванчике и устало пыхтят. Удивляюсь, как они еще весь центр на уши не поставили!

— Ну же! – ругаюсь на телефон.

Где этого безответственного Воскресенского черти носят? Или он забыл, что я не только няня, но и педагог, а мы с ним так и не договорились о часах работы? Разве можно было без предупреждения оставить мне мальчишек на целый день? И не брать трубку при этом!

Плохое предчувствие обволакивает меня морозом, пробирая до костей. Вдоль позвоночника прокатывается полчище липких мурашек.

А что если… с ним что-то случилось?

— Что-то зачастил к нам Виктор Юрьевич, — бубнит Анфиса, попивая чай у окна. – Сегодня опять лично приехал. И снова к тебе? – оборачивается.

Метеором подлетаю к ней и, облокотившись о подоконник, прижимаюсь лбом к стеклу, выглядывая во двор. В густой пелене противной осенней мороси выделяется мрачный силуэт. Воскресенский как раз шагает ко входу в центр и скрывается в нем.

— Наконец-то! – выдыхаю с облегчением. Ловлю себя на мысли, что начала переживать за Виктора. – Не ко мне, а за детьми. Не вижу ничего плохого в том, что отец уделяет внимание собственным сыновьями, — невозмутимо бросаю Анфисе.

Подзываю мальчишек, беру их за ручки и с милой фразой: «Папочка приехал», — вывожу из учительской.

— Хм, понятно, — многозначительно тянет Анфиса за спиной, но игнорирую ее намеки. Она просто не знает подробностей, и ее это не касается.

В холле мы буквально нос к носу сталкиваемся с Виктором. По нему видно, что он спешил. Нервный, напряженный, запыхавшийся. Волосы тронуты дождем, лицо окроплено мелкими каплями, одежда влажная и пахнет свежестью. Он машинально хватает меня за плечи, не позволяя упасть. Задерживается в такой позе, пристально изучает мое лицо, медлит, будто принимает какое-то судьбоносное решение.

— Почему вы так поздно? – невольно начинаю наш разговор с претензии, но мне не позволяют договорить.

Указательный палец ложится на мои приоткрытые губы, смыкая их. Виктор замораживает меня ледяным, опустошенным взглядом и в то же время воспламеняет своей близостью. Не слишком ли много себе позволяет этот мужчина?

Убираю его руки и отшатываюсь, как от прокаженного. Меня будто отбрасывает ударной волной его энергетики.

— Мальчишки, подождите нас здесь, — говорит он сыновьям, ни на миг не отводя от меня взгляда и даже не моргая. Словно пробует на мне навыки гипноза. Признаться, они действуют… – Нам с Лилией Владимировной надо поговорить.

Жестом указывает в направлении моего кабинета, приглашая пообщаться там. Наедине. Вряд ли это хорошая идея сейчас, но, вопреки здравому смыслу, я слушаюсь.

— Речь пойдет о моей работе няней? – спрашиваю сразу же, как мы оказываемся внутри.

Воскресенский прикрывает дверь, оставляя зазор, чтобы можно было следить за детьми. Спрятав руки в карманы, надвигается на меня.

— У меня есть другое предложение, гораздо интереснее и выгоднее, — останавливается буквально в шаге от меня. – Думаю, самое время нам перейти на «ты», — заявляет вдруг.

— Почему? – настороженно лепечу, и не могу скрыться от его чересчур пристального внимания. — Что за предложение?

— Ты станешь моей женой, — бесцветно бросает Виктор. Не просит, не приказывает, а просто ставит перед фактом, мельком поглядывая на часы. Будто у него каждая секунда на счету, а я его задерживаю.

— Что? Вы шутите? – прикрываю рот ладонью, чтобы не рассмеяться.

Этот мужчина свихнулся! Нормальный человек не может делать подобных предложений малознакомой девушке. Да и я далеко не лучшая кандидатка на роль жены бизнесмена. Смешно!

— Я похож на человека с чувством юмора? – недовольно выгибает бровь. — Нет, все абсолютно серьезно. Это будет взаимовыгодный союз для нас обоих.

Задыхаюсь от возмущения и волнения. В голове не укладывается то, что происходит. Я никаких поводов ему не давала, а он относился ко мне со снисхождением и легким пренебрежением. Что изменилось за полдня?

— Почему вы говорите так, будто все решено? Я против, — отзываюсь строго, как обычно разговариваю с непослушными воспитанниками. В ответ получаю поток негатива и негодования, но стойко выдерживаю его. — Мы с вами практически не знакомы. И я вас не люблю.

Господи, Лиля, что ты несешь? Ни о какой любви и речи быть не может. Скорее всего, Воскресенский преследует какие-то свои цели, а этот брак для него не более чем очередная сделка. Контракт, в условия которого меня пока не посвятили.

— Ты знакома с моими детьми, и они к тебе привязались. Это главное.

Он поворачивает голову к дверному проему, смотрит в коридор, где носятся Даня и Леша. Я вижу проблески тепла в ледяных глазах, но они исчезают, как только погаснувший взгляд возвращается ко мне.

— А любить меня не надо. Ни в коем случае, — хмуро сводит брови, и его влажный лоб прорезают морщины. — Меня надо слушаться. Тогда не возникнет никаких проблем.

— Виктор Юрьевич, вы кабинетом не ошиблись? – указываю рукой на выход. – И девушкой. Вы не в офисе, а я не ваша секретарша.

— Нет, девушкой я точно не ошибся, — садится в мое кресло и, развалившись в нем, окидывает взглядом заваленный тетрадями и листочками стол. – Лилия Зимина, двадцати трех лет от роду. Прописана в старой двушке на окраине. Вместе с отчимом, — озвучивает степенно, а меня передергивает от одного упоминания Семена. – Мать София Зимина. Долгое время находится в реабилитационном центре, потому что…

— Откуда вы все обо мне знаете? – перебиваю его, и сердце разрывается от боли. Я опускаюсь бедрами на одну из парт, потому что ноги не держат меня. – Следили?

— Я помогу твоей матери, а ты выйдешь за меня, — ставит ультиматум. — Но это еще не все. В сжатые сроки ты должна стать опекуном моих сыновей-близнецов. Позже ты получишь права на все мое состояние: недвижимость, бизнес, активы. Разумеется, временно. Когда мальчикам исполнится восемнадцать, передашь им.

Слушаю, но не воспринимаю смысл его слов. Какое состояние? Оно ведь чужое.

— Не понимаю. Сейчас детям пять лет… — подсчитываю напряженно, и перспектива оказаться у него в рабстве на долгие годы меня не радует. — А где будете вы все это время?

— Это не должно тебя волновать, — произносит с таким холодным выражением лица, будто смирился с неизбежным. — Не беспокойся, тебе не придется меня долго терпеть.