Глава 30. Неделя отгулов

Лекционная аудитория уходит ступенями вверх. Парты слиты сплошными столами. Залетаю за пару минут до начала лекции. Преподавателя ещё нет. Падаю на первый ряд, вечно пустующий, несмотря на полную аудиторию студентов. Отодвигаюсь от края глубже.

– Ту-ма-но-ва… – сзади.

– Филлер! – разворачиваюсь я.

Наклоняется ближе, ложась на парту.

– Где пропадала?

– В хорошем месте.

– Женя… – Сашка садится рядом со мной с краю.

Взгляд Немца из игривого становится недовольным.

– Мы можем с тобой поговорить? – смотрит на Немца. – Наедине.

– Только сначала поговорим мы с ней. Наедине, – прищуривается Немец.

– Так, мальчики. Наедине мне есть с кем разговаривать. Быстро излагайте так.

Они не успевают сцепиться. В аудиторию входит наш историк с Весёлым Ангелом. Положив свой журнал старосты на кафедру, Боречка оглядывается и, наткнувшись на меня взглядом, удивлённо вскидывает брови. Подсаживается с другой стороны.

Чёрт возьми! Я окружена.

– Дофига пропустила! – чуть слышно.

– Я работала.

– Знаю… Спасаю твою попку, как могу.

– Спасибо, Ангел.

– Хватит болтать! – шикает на нас Степан Иванович.

Лет тридцати двух, чернявый, бородатый мужчина с умными, весёлыми глазами.

В студенческом чате он Стэф, пару раз мы с ним рубились по сети в одной команде в «Контер».

– Прогульщица Евгения Туманова хочет нам рассказать… – делает он широкий жест к доске.

– Та-да-да-дам… – негромко комментирую я.

Сашка встаёт, выпуская меня.

Закидываю косу назад и, стуча каблуками, присоединяюсь к Стэфу у доски.

– О чём может нам рассказать Туманова Евгения? – с любопытством смотрит он на меня.

– Туманова Евгения – разносторонний, начитанный человек, – улыбаюсь я. – Ей есть из чего выбирать. Поэтому огласите список интересующих тем, пожалуйста, Стэф Иванович.

– Ммм… – понимающе и весело прищуривается он. – С кем имею честь?

– «Джонни»… – чуть слышно.

Удивлённо изгибает бровь.

– Девчонка? Серьёзно?

Пожимаю плечами.

– Давай, разносторонний Джонни, – улыбается он, – что-нибудь глубокомысленное о личности Ивана Грозного.

– Мою версию или официальную?

История – это прямо моё!! Зачитывалась, обложившись многочисленными томами.

– А есть собственная?

– А то как же!

– Весь во внимании.

– В результате психотравмирующих обстоятельств взросления – смерть родителей, манипуляции бояр, развращённая среда – депрессивно-маниакальный психоз. Который прогрессирует и под давлением приближённых приобретает садистские оттенки. Царь не взрослеет, оставаясь внутри психически надломленным, запущенным ребёнком. Приближённые пестуют у него манию величия (он же помазанник божий, и любой его каприз Богу угоден!), и банальная маниакальность, склонность к садизму начинают искать для своего воплощения более насыщающие масштабы. В итоге мы получаем опричнину и все зверства, ей свойственные. Однако нельзя не отметить и его политических достижений, которые, благодаря жёсткости и жестокости, неизбежны, как при правлении любого маньяка, зацикленного на власти. Вспомним, хотя бы, Сталина… Но в итоге вместе с личностью больного правителя разваливается и страна, что мы можем также наблюдать к концу правления Ивана. Таким образом, могу заключить, что первые лет десять правления маньяка весьма эффективны для реформаторства страны, но в связи с прогрессированием болезни последующие годы становятся разрушительными для внешней политики и катастрофой для граждан. Лет через десять нужен переворот…

– А как же статус святого, Туманова? – ехидно улыбается Стэф. – Вопрос канонизации стоит!

– Стоит! Благодаря очередному маньяку от церкви антисемиту Иоану. Который видел в Иване Грозном карающую божью длань, а истории его зверств опровергал как поклёп. Адекватные представители церкви против.

– Молодец… Джонни! Есть, с чем поспорить, но в целом – содержательно. Пропуски отработать. После лекции подойдёшь – скажу как.

– Есть! – шутливо отдаю честь.

– Через две недели чемпионат по «Контеру», приглашаю в свою команду.

– С удовольствием!

Возвращаюсь на место.

Стэф вещает про внешнюю политику Ивана. Я в курсе его внешней политики, и мне есть много чего добавить.

Немец легонько тянет меня за косу. Поворачиваюсь.

– Удивила! – шепчет он. – Готовилась?

– Ага… Весь шестой класс!

Как раз ушёл на историю.

– Да ладно? – фыркает неверяще Немец.

– Жень, – одёргивает меня Сашка.

– М?

– Ну, хватит…

– Джонни, – дергает Ангел. – Конфету хочешь?

– Хочу!

Стеф гневно смотрит на нашу четверку.

– Туманова Евгения хочет рассказать нам…

О, чёрт…

С последней лекции нас отпускают пораньше, и мы своей тусовочкой сбегаем до ближайшей кафешки. Танюшка, моя официальная соседка по комнате, единственная из девочек прижилась в нашей компании. Остальные девочки на курсе сторонятся меня. Её неформальность и незацикленность на мальчиках мне очень импонируют, как и «Крематорий», который всегда играет в её наушниках. А ей импонируют Цветаева и Ахматова в моём исполнении. Ну и определённая шиза, которую она может чувствовать близко, однако не напарываться на неё непосредственно. Эдакая безопасность рядом с хищником.

Я изредка ночую в общаге, сохраняя за собой место. Да и просто иногда так удобнее по учёбе.

– Жень… – Сашка не отводит от меня взгляда. – Завтра мама приезжает. Придешь?

Мы дружим с его мамой. Классная тётка… Но это обостряет всё ещё сильнее.

– Постараюсь. Во сколько?

– В пять.

– Забегу на полчасика.

– Я хочу подарить тебе книжку, Женя.

Протягивает. «Цветок жизни». Еще пару лет назад я зачитывалась ею у них в гостях.

– Ооо! Спасибо! – забираю книгу. – Спасибо!

Сашина мама с ласковой улыбкой смотрит на меня.

Это единственная известная мне мама, которая смотрит на меня так. Остальные мамы моих одноклассников испытывали к моей персоне несколько другие чувства. С третьего класса ко мне приклеилось стёбное прозвище «С этой девочкой не дружи». Нет, меня всё устраивало… В друзьях-ровесниках я не нуждалась. Нам было не о чем дружить.

– Женечка, как у вас с Сашей?

– Людмила Михайловна, – вздыхаю я, закрывая глаза.

– Нет?

– Нет.

– Совсем-совсем?

– Ничего не могу с этим поделать.

– А что не так, Женя? Он любит тебя.

– Наверное, я не люблю, когда меня любят. Это ужасно…

Улыбается, поглаживая меня по руке.

– Почему?

– Потому, что это больно и неприятно. Тяжело. Выворачивающе. Зажимающе. Меня тошнит, если честно, от таких чувств. Это как изнасилование! – передёргивает меня.

– Ты не влюблялась сама никогда?

– Наверное, я не создана любить.

– Может быть, тебе стоит подпустить его ближе и попробовать расслабиться?

– Не могу. Не моё. Не тот голос, не тот запах, не те мощности, не та зрелость, не тот вкус. Зачем? Из жалости?

– Нет, из жалости не надо. Пусть переживёт это как есть. Ничего не поделать, – вздыхает она. – Станет сильнее.

– Спасибо! – мне становится чуть-чуть легче и свободнее. – Спасибо Вам огромное! Я пойду…

– Всего хорошего тебе, Женечка.

– И Вам.

Заканчиваю свои рефераты. Глаза уже слезятся от монитора. От концентрированной «ботаники» уже подташнивает. Прогуляться бы… Первый час…

Подхожу к окну. Мне кажется, что мимо, чуть замедляясь, проезжает машина Олега. Такая же синяя.

На меня обрушивается воспоминание о его запахе, сворачивая в животе тугую пружину, которая начинает медленно разворачиваться, заставляя тело тянуться.

Завтра на работу… Неделя отгулов, которую я выпросила у Крис, чтобы «нагнать» учёбу, подошла к концу.

С завтрашнего дня новый запил – открытая презентация какой-то коллекции.

Хочу поиграть с Ароновым… Ты ждёшь меня, Зверь мой?

Он не звонит мне, и я благодарна ему, что не переходит эту черту. К этому я не готова. Крис иногда звонит. И ей я благодарна тоже. Я соскучилась по ней. Пару раз звонил Ожников, просто узнать, всё ли в порядке. Мой заботливый Кот…

Отправляю ему какую-то стёбную смс с анекдотом, чтобы не скучал.

Присылает что-то смешное в ответ. Буквы понапутаны. Опять бухает…

Телефон звонит. Данила?..

– Да?

– Жень, привет!

– Привет.

– Хочешь по ночному городу покататься? Музыку послушать?

– Как друзья?

– Конечно!

Хочу!!!

– Заезжай… – сдаюсь я.