Глава 77. Я бы убил тебя, дура

Обложив себя книгами, пытаюсь совместить подготовку одновременно по нескольким предметам и, хоть частично, разгрести завалы и многочисленные долги.

– Жень? – дёргает уже не в первый раз пытающаяся разговорить меня соседка. – Вот ты такая прям вся умная… А долгов у тебя до хрена. Почему так?

– Отставания по учебе – не признак низкого интеллекта, – на автомате отмахиваюсь я. – Эйнштейн был в школе троечником. Я – одарённость, а не ботаник.

– Ну и самомнение у тебя! – цокает она языком. – Нашла, с кем сравнить! Он же гений!

– А я что, на серость должна ориентироваться, что ли? Ты почему ещё книгу до дыр не затёрла, а, «посредственность»? Стэф тебя нагнёт завтра…

– Потом…

Побродив ещё немного по комнате, она начинает снова:

– Жень…

Не глядя, кидаю в неё подушкой и продолжаю рисовать свои схемы.

– Ты «шпоришь», что ли? – с любопытством заглядывает она в мои записи. – Если надо – бери мои…

– Нет… систематизирую…

– Только время тратишь! Выучила бы тогда – и всё!

– Память надо по назначению использовать… не свалка, однако! Систематизированная инфа занимает в разы меньше места и хранится на порядок дольше.

Оседлав сверху, Танюшка обнимает меня за шею и, крепко сдавив, требует:

– Почитай мне Цветаеву!

Вздыхаю. Не отстанет же…

– Твоё или моё? – переворачиваюсь под ней.

– Твоё… – мечтательно.

Переплетя кисти рук в замок, мы смотрим друг на друга.

Вдыхаю поглубже…

Как живется вам с другою?

Проще ведь?

Удар весла!

Линией береговою

Скоро ль память отошла?

Обо мне, плавучем острове

По небу!

Не по водам!

Души, души!

Быть вам сестрами!

Не любовницами – вам!

Как живется вам с простою

Женщиною?

Без божеств?...

В дверь стучат, и мы, разочарованно застонав, разнимаем руки.

Танюшка спрыгивает с кровати и идёт открывать. Наша дверь замкнута, потому что Сашка уже третий день вскрывает мой мозг и не даёт учить. По этой же причине отключён мой телефон. Но это больше из-за Олега. Мне не хочется, чтобы он сорвался и позвонил. Он хотел подумать! Я дарю ему это время. Пусть думает.

Свои вещи из корпоративной квартиры я забрала. Ключи отдала удивлённой Крис.

Почему?

Мне чувствуется это правильным.

Дотягиваюсь до наушников, надеваю, переворачиваюсь на живот и погружаюсь в мир неорганических веществ.

А лучше бы – «неорганических существ»! – мечтательно вспоминаю о книге Кастанеды, взятой у Олега.

Когда я уже до неё доберусь?

Кровать качается, две тёплые и наглые руки ложатся на мои лопатки. Ощущения лёгкие, игривые, возбуждённые.

– Отгрызу! – не снимая наушников, бросаю я. – Как ты потом без рук, мой Ангел, будешь делать мне хорошо?

Пару минут руки разминают мою затёкшую шею, а потом исчезают. Вместе с ними исчезает и музыка из моих ушей.

– Джонни…

– Мммм…

– В солярии сегодня сейшн. Пойдём, расслабимся?

Танцевать с Боречкой – одно удовольствие! Но я же человек разумный, – пытаюсь договориться с собой. Потанцую и потом… а завтра у меня ответств…

– Только один часик! – поднимаюсь я.

Подхватив за талию, он кружит меня и ставит обратно на ноги: – Я знал, что ты меня не бросишь!

– Ты пьяный, что ли? – смотрю в его слегка осоловелые глаза.

– Немножко… У Кендера днюха. Тебя искали тоже.

Ну да. Кто-то стучал несколько раз, я не открывала.

– Давай… давай! Время идёт.

Быстренько впрыгиваю в свои драные джинсы, растрёпываю собранные в хвост волосы и на ходу залетаю в уже раскрытую для меня Ангелом дублёнку.

На улице безумно тепло и пасмурно. Для полноты картины не хватает только густого медленного снега.

– Борь! – торможу его перед солярием, откуда уже гремит на полную музыка. – Немец с Сашкой там?

– Все там!

Нетерпеливо тащит меня внутрь:

– Не подпущу никого! Расслабься.

Снег начинает валить хлопьями.

Помедлив ещё секунду на крыльце, я с тяжёлым сердцем иду за ним. Дурное предчувствие накрывает. Или это эхо нашего с Олегом последнего разговора?

Нет… это что-то другое. Ну и пусть! Так тому и быть.

Скинув дублёнку в тут же подхватившие её руки, я, не оглядываясь, иду на танцпол, полностью выгружаясь из реальности. И с первым же шагом в толпу начинается одна из любимых моих композиций, отключая мне мозг окончательно. Медленная… Но именно под медленные я люблю танцевать одна, с закрытыми глазами. Подчиняясь тягучим, плавным аккордам, закрываю глаза. Тело само плавно вьётся, не позволяя мне вмешиваться в процесс.

Танец – это как шаманский ритуал, он должен идти изнутри!

Скользя по себе руками и раскачиваясь, чувствую, как волна эндорфинов поднимается по мне, взрываясь в мозгу ощущением удовольствия.

Танец – это тоже игра… игра с музыкой… Она диктует правила, а ты служишь, выполняя все её капризы.

Взмахнув копной волос, ощущаю, как что-то мешает им двигаться по инерции. Я чувствую… Это не Ангел… Ангел знает, что меня нельзя трогать во время медляков…

Да все знают! И судя по ударной дозе жгучих ощущений, это… Раздражённо замираю, распахивая глаза. Сашка.

Вижу, как бросив посреди поля какую-то девушку ко мне летит мой Ангел.

“Поздно”, – отрицательно качаю ему головой.

Не хватало только конфликта между ними. По настрою Сашки чувствую – он будет.

– Потанцуй со мной, – протягивает он мне руку.

Всё… Хватит.

Мне интуитивно кажется, что это как раз переходная точка нашей ситуации.

Вложив ладонь ему в руку, киваю.

Сейчас это закончится. Но мне хочется сделать это максимально мягко, красиво и подарить ему на прощание что-нибудь особенное.

Дёрнув за руку, тяну его на улицу. И мы выходим с ним раздетые в темноту, под тёплый снегопад. Втягиваю его в светлое пятно фонарного света.

Окна в солярии открыты, и музыка льётся оттуда вместе с бликами светомузыки.

Ощущение сюрреалистичное!

Словно свет отрезал нас от всего остального мира. Качнувшись ему в объятья, я прижимаюсь губами к его скуле и, вильнув бёдрами, увлекаю его в танец под кричащую из отрытых окон музыку. Кладу ладонь на щеку, приподнимая его лицо и вынуждая смотреть вверх. Снежинки, как белые ангельские перья, кружатся над нашими лицами, а свет немного слепит глаза.

– Красиво? – шепчу ему.

Не отвечая, он сжимает меня крепче. Я даю ему ещё несколько мгновений насладиться моментом и шепчу: – Это мой подарок тебе на прощание.

– Прощание?! – тормозит он, сжимая меня до боли.

– Да, Саш… – киваю я. – Это всё, что я могу дать тебе, и это уже закончилось. Отпусти меня, пожалуйста. Освободи от своих чувств, эмоций.

– Нет, – напрягается он, упрямо глядя мне в глаза.

– Оцени красоту момента! Опусти! И этот момент навсегда останется у нас с тобой.

– Нет.

– У меня ничего больше нет для тебя, – пытаюсь убедить его. – Ты делаешь мне больно своей привязанностью.

– Ну и пусть! – разъяряется он. – Пусть тебе тоже будет больно! Пусть нам обоим будет!

– Пусть будет… – обречённо киваю. – Всё, как попросишь.

Музыка замирает, волшебство рассеивается. Только сейчас я замечаю, что почти все танцующие пары вышли вслед за нами и присоединились, танцуя за границами нашего светлого маленького мирка.

Слепящий свет от фонаря не позволяет разглядеть лица.

Пара секунд неподвижности и тишины…

К нам в круг заходит Немец.

А вот и наше «больно»... – доходит до меня мгновенно. Должок…

– Должок… – зло и ревниво усмехается он, разглядывая, как Сашкины руки сжимают мою талию.

Нет, Немец, ты неправильно понял увиденное, но это тебя не оправдывает.

– И тебе привет, раб мой! – невесело усмехаюсь ему в ответ.

“Хотите жести, мальчики? Боли, мести? Всегда, блять, пожалуйста!” – разрывается внутри меня что-то тёмное и мощное, похожее на ожог.

Оторвав от себя Сашкины руки, я подхожу к Немцу и без предисловий сминаю его губы своими, агрессивно врываясь языком ему в рот под ошеломлённый вздох толпы.

Несколько секунд тишины, и дальше я чувствую себя словно на сломанной карусели. Всё ускоряется. Я отлетаю в чьи-то руки. Девчонки кричат.

Мою грудь рвет от эмоций, летающих в воздухе – азарта, агрессии и ещё чего-то чуждого и сжигающего… ревности! И всё это густо намешано с любопытством и ужасом толпы.

Глубоко вдохнув, узнаю парфюм моего Грустного Ангела и, развернувшись в крепко сжимающих меня руках, пытаюсь отыскать глазами выпавших за границы света парней.

Сфокусировав взгляд на тёмных силуэтах, я вижу, как словно в замедленной съёмке, летят их кулаки, разбивая в кровь лица друг друга.

Они дерутся молча, жёстко и быстро, целясь исключительно в лицо и даже не пытаясь уходить от ударов.

– Да хватит! – не выдержав, кричит кто-то из толпы, и, словно по команде, Ревников и ещё пара ребят срываются разнимать их, заваливая на снег в разные стороны.

Меня колотит.

– Зачем?! – заглядывает мне в глаза Русь, разворачивая к себе.

– Так было надо. Им обоим. Веришь?

– Дурочка.

– Уведи, блять, её! – кричит ему Ревников, но уже поздно.

К нам пожаловали господа воспитатели и педагоги. Сашка с Немцем, вытирая кровь, льющуюся из рассечённых губ, бровей и разбитых носов, сидят прямо на снегу. Их лица с трудом узнаваемы. Между ними столпились старшекурсники.

– Кто зачинщик? – спрашивает кто-то из взрослых.

– Туманова! – синхронно звучит несколько женских голосов.

– Сучки… – стягивая с себя толстовку, мой Грустный Ангел оборачивает меня в свою теплоту и заботу.

Да… Девочки, за исключением моей соседки, которая знает меня ближе, на дух меня не переносят. Я не виню их за это. Я понимаю, за что. Лучшие мальчики курса – все в моей свите, и как церберы опекают меня, спасая из любых ситуаций. Зависть – такая вещь… Ну и, конечно, при необходимости – я та ещё сука!

Успокаивающе обнимаю в ответ моего Грустного.

Толпа старшекурсников отступает в сторону, с сожалением открывая ребят – дежурный воспитатель обращается к ним.

– Все зачинщики будут отчислены с нашего факультета. Спрошу ещё раз: кто зачинщики?

– Я и Туманова…

– Сука! – срывается на него Немец, и они снова сцепляются, вываливая друг друга в крови и снегу.

Пока ребята разнимают дерущихся, часть девчонок подлетает к воспитателю, убеждая его, что провокатор – я, а мальчишек нужно оставить. Они просто сэмоционировали и…

Логично! – усмехаюсь я. – Всё так и есть.

– Надо разобраться в ситуации! – психует Ревников, врываясь в толпу девчонок.

– Да что тут разбираться? Тут документы надо забирать, да, Туманова?