17. Утро
— Ну что же, я думаю, что все в порядке, — я бережно заворачиваю в пеленки сонно моргающую внучку человека, с которым я провела долгие предутренние часы. Боже… Я с дедушкой спала. Как в анекдоте, смешно.
Непроизвольно улыбаюсь, переступаю с ноги на ногу, ощущая некоторое неудобство в районе паха. Потому что у дедушки с оснащением все в порядке. И даже более чем. И задор вообще не дедушкинский. И силы…
Еле вырвалась утром, да и то потому, что дедушка вырубился, наконец-то, уснул богатырским сном.
А я уползла к себе в комнату на подгибающихся ногах.
И там повалилась на кровать, в чем была, измученная, затисканная до невозможности.
А проснулась от осторожного постукивания в дверь.
Торопливо вскинулась, села на кровати, осмотрела себя на предмет того, что вошедшему может быть заметно, как интенсивно меня использовали всего пару часов назад. Но нет, вроде бы, все в порядке было.
После разрешения, на пороге появилась улыбающаяся мама Зевса:
— Валентина Сергеевна, прошу прощения, что так рано… Но я подумала, постучу наудачу, если ответите, значит, проснулись… Позавтракать? Я, знаете ли, что-то бессонницей страдала, вообще не спала. Наготовила всего… Пойдемте?
Я кивнула, только теперь осознав, что в доме-то полно народу. И в СПА-зону в любой момент могла зайти, например, Валентина Дмитриевна… Как раз, когда мы с ее сыном… О… Мой… Бог…
Щеки полыхнули таким огнем, что я даже задохнулась от ставшего мгновенно горячим воздуха в легких.
Закашлялась.
— Боже… Валечка… — торопливо подошла ко мне Валентина Дмитриевна, — что такое? Простудились? Да вы горите вся! Боже… Эти невыносимые остолопы… Кто же тащит женщину в одной простыне в метель? Я их убью, клянусь…
— Да нет, я просто… — удалось выдохнуть мне не с первого раза, — слюной подавилась. Так есть захотелось…
— Точно все в порядке? А то давайте я разбужу Виталика, пусть он вас в баньке пропарит. Он хорошо умеет…
— Не сомневаюсь… — пробормотала я, краснея еще сильнее.
Да уж, парит ее сын невероятно… Никогда меня так… не парили. Как только ноги свела, вообще не ясно. И до комнаты не иначе, как чудом доползла.
Но все же, какой ужас…
И даже не мое моральное падение, плевать на него, в самом деле, а вот то, что мозг-то отключился настолько качественно, что умудрилась забыть про находящихся в доме людей… Маму Зевса, его зятьев, его подчиненных, в конце концов!
Хороша бы я была, если б кто-то из них нас застукал!
Позорище какое…
Зевсу-то что? Он мужик. А меня бы тут прокляли.
Хотя… Учитывая странные тройственные отношения между двумя парнями и Василисой… Может, и не прокляли бы.
Да мне и не надо, чтоб кто-то… Я сама прекрасно умею страдать и переживать о том, что не случилось. Или случилось не так, как хотелось бы. Так что сама бы себя сожрала.
Я размышляла об этом, идя за хозяйкой дома, потом поглощая вкуснотищу, которую она наготовила, потом полируя это дело замечательным чаем на травах.
К тому моменту, когда мы с Валентиной Дмитриевной закончили завтракать, на кухне появилась первая ранняя пташка: сонный и помятый татуированный блондин.
— Доброе утро, — хрипло поздоровался он с нами, — бабуль, поесть бы…
— Конечно-конечно, — засуетилась Валентина Дмитриевна, — садись, Генечка, а где Лешенька?
— Он пока что с ма… — чуть замялся Генечка, боже, более неподходящее имя и найти сложно! Генечка — это кто, вообще? Геннадий? Игорь? Игнат? Хотя, о чем я? У нас тут Зевс Виталик ходит, так что… Генечка — это еще по лайту… — с Васей и нашей мелкой остался. Потом придет.
— А Васенька кушать будет? — Валентина Дмитриевна сноровисто накрыла на стол, налила чай, и Генечка набросился на еду, словно голодал по меньшей мере неделю.
— Она не хочет, — с набитым ртом пробормотал он, — потом мы заставим. Что ей можно, Валентина Сергеевна? — посмотрел он на меня.
— Все, — пожала я плечами, — кроме совсем уж вредного, сильно жареного, соленого, острого…
— Я супчик куриный… И творожнички, — кивнула Валентина Дмитриевна, — все нежирное, вкусное. Творог свой, курочка тоже своя…
— Они проснулись? — уточнила я у Генечки.
— Угу, — не отрываясь от еды, кивнул он, — Вася кормит.
— Пойду посмотрю, — я поднялась, притормозив кинувшуюся было со мной бабушку, — нет-нет, я знаю дорогу. Я просто осмотр проведу.
Дошла до комнаты молодой мамочки, приоткрыла дверь… И замерла, увидев самую нежную, самую мирную на свете картину: Василиса и второй парень, темноволосый и невозможно брутальный Лешенька, сладко целовались, сидя на кровати. На руках у Василисы спокойно сопела дочь, ее мужчина обнимал их обоих так нежно и бережно, что было понятно: в его мире они — главные драгоценности.
Мне стало невероятно неловко, словно в замочную скважину подсмотрела за чем-то очень интимным. И в голове возник только один вопрос: они крайне гармоничная пара, да… Но представить рядом с ними, с другой стороны от Василисы, например, хищного острого Генечку… Очень даже легко. Он впишется сюда, дополнит этот пазл. Или это я уже привыкла их так воспринимать?
— Я прошу прощения, — тихо извинилась я, осознав, что мое появление заметили, — но Валентина Дмитриевна сказала, что вы уже проснулись… Все в порядке?
— Да, — Василиса чуть покраснела, — она поела. Но я боюсь ее разворачивать…
— Это естественно, — успокоила я, — давайте, я посмотрю.
Зашла, приняла сонную малышку, за неимением пеленального столика, аккуратно положила ее на диван, находящийся тут же, в комнате.
Распеленала, проверила пупок, кожные покровы. Попросила Василису подняться и объяснила, как ухаживать за малышкой, обрабатывать пупок, делать массажик и прочее, что вспомнилось с курса акушерства. Давненько это было, но кое-что в голове осталось. На первое время хватит, а потом пусть уже патронажные сестры помогают. Явно тут недостатка не будет.
Василиса слушала внимательно, кивала.
И теперь я решаю еще и насчет нее самой напомнить.
— Вам надо в душ обязательно.
— Но… — бледнеет она, машинально хватаясь за слабый еще живот, — как же?
— Аккуратненько, — говорю я, — пусть бабушка поможет.
— А ей можно? — хмурится Лешенька, не только внимательно слушающий мои наставления, но и, кажется, даже что-то успевший законспектировать.
— Ей нужно, — отвечаю я. — У нее все в порядке, но будут еще следы… Надо содержать себя в чистоте…
— Понял, — солидно кивает он, — я помогу. Послежу.
— Нет! — мучительно краснеет Василиса, — нет! Пусть бабушка…
— Но, маленькая… — начинает бормотать Лешенька, — ты чего? Да я же лучше! Я подержу…
— Нет! — Она закрывает лицо руками, отворачивается.
Я выразительно смотрю на Лешеньку, в котором такта, словно в медведе, и он послушно замолкает.
— Идите позавтракайте, — командую я ему, — я здесь побуду. И на обратном пути захватите еды Василисе.
Лешенька кивает и выходит за порог.
А я улыбаюсь смущенной красной девушке.
И ловлю себя на том, что испытываю к ней что-то вроде нежности, похожей на материнскую или сестринскую.
Такая она трогательная, молоденькая совсем, напуганная изменениями в своей жизни. Пожалеть ее хочется.
Ей ласки и деликатности надо, и, если ласку тут ей обеспечивают, то с деликатностью явный напряг. Мужики же кругом бессмысленные. И бабушка, которая явно не успевает следить за всем.
— Не надо бояться и стесняться, — начинаю я, аккуратно подбирая слова, — это все естественно…
— Боже… Мне так неловко… — Василиса тихо идет обратно к кровати, — я с утра в туалет… Боже, думала умру от ужаса. Ощущение, что у меня там все… Не работает. Вообще. А еще дочь… Я до сих пор не верю… Это так странно, так непонятно… В голове не укладывается. Мы ждали же. Готовились… И хотели. Так хотели! А сейчас я смотрю… И страшно. Она такая крошечная. И уже — не часть меня. А если я ей что-то прижму? Или возьму не так?
Она говорит и говорит, явно радуясь, что рядом с ней женщина, врач, которой можно поведать о самых тайных, самых тяжелых мыслях.
У меня не было детей, я никогда не была беременна, не испытывала ни одного из тех ощущений, которыми сейчас делится Василиса. Но я ее понимаю. Это новый этап. И к нему никак не привыкнуть заранее. Только уже по факту.
Мы с ней беседуем до тех пор, пока в комнату не возвращаются оба ее мужчины. У каждого в руках поднос, выражение физиономий тревожное.
В первую очередь они осматривают саму Васю, потом — дочь у нее на руках, затем, синхронно, меня, словно проверяя, не случилось ли чего за время, пока их тут не было. Не навредила ли я их драгоценностям?
После в комнату заходит Валентина Дмитриевна.
— Васенька… Я тут подгузничков наделала.
— Боже… У нас же вообще нет ни одного… — ахает Вася, только теперь осознав весь масштаб трагедии, — как же мы?..
Она беспомощно смотрит на дочь, словно ожидая, что в любой момент грянет гром.
— А как до всего этого жили? — ворчит Валентина Дмитриевна, — твой отец не в памперсах рос, и вырос, слава богу…
Представив себе грозного Зевса в подгузничках, я невольно улыбаюсь, а парни, судя по сложным физиономиям, представившие ровно то же, не улыбаются, а прямо-таки ржут. Тихо, но до слез.
— А чего мы тут ржем? — слышу я хриплый со сна голос Зевса, чуть ли не подпрыгиваю от неожиданности. И ощущаю, как мурашки непрошено бегут по коже. Боже, какая реакция на него, обалдеть… Это же мне теперь сдерживать себя надо будет. Хорошо, хоть недолго. Скоро метель закончится… И все.
У парней, естественно, никакой такой реакции нет, они поворачиваются к Зевсу Виталику, смотрят на него пару мгновений… И принимаются ржать еще громче!
Он моргает удивленно, не понимая, что происходит, и озадаченное выражение хмурой брутальной физиономии смешит еще больше.
— Так… — Зевс, решив, что тут у всех коллективное помешательство, проходит в комнату и решительно расталкивает парней с дороги, — где тут моя Алисочка? Вылитая мамочка… Слава богу…
За его спиной парни, тут же прекратив ржать, озадаченно переглядываются.
Бабушка, махнув рукой на смехунов, забирает подносы у одного и второго, начинает сервировать низкий журнальный столик.
— Это почему еще она — Алиса? — до парней доходит, наконец, некоторое несоответствие ситуации, и вопрос задает Лешенька. Хмуро насупившись.
— Потому что я так решил, — даже не поворачиваясь лицом к набирающимся праведного негодования парням, отвечает Зевс, — Алисочка… Ну кто же еще? Да, мам? Конечно, Алисочка…
— Красивое имя, — покладисто отвечает Валентина Дмитриевна, — Васенька, супчик?
— При всем моем уважении…
— Завали.
— Но…
Понимая, что тут сейчас семейная сцена начнется, на которой посторонним не место, я на мягких лапах ползу к двери.
Сейчас в комнату, запрусь, приму душ… И все… Спать…
— Маленькая, а почему нам не сказала?
— Я не знала… Я сама только что услышала…
— А с нами посоветоваться, малышка?
— А чего тут советоваться? Я как только увидел, сразу понял: Алиса. Все. Вопрос решен.
— Знаете, при всем моем уважении…
— Валентина Сергеевна, — обращение ко мне звучит настолько неожиданно и уже в тот момент, когда я, практически, за дверь выползаю, что вздрагиваю и пугливо оглядываюсь.
Зевс стоит посреди комнаты, совершенно не обращая внимания на негодующих и пытающихся добиться правды зятьев, и смотрит на меня. Тяжело.
— Мне потом надо будет с вами обсудить… Кое-что.
И столько в его тоне намеков, что, кажется, все сейчас поймут, какие именно вопросы он со мной собрался обсуждать! Боже! Стыд какой! У него есть вообще понятие морали?
Хотя, после нашего секса с ним — странный вопрос. Неуместный. Человек, который делает такое в постели… Откуда там мораль?
— Позже, — отвечаю я прохладно, — я устала. И хочу отдохнуть.
Разворачиваюсь и иду к себе, стараясь не слишком вилять задом.
И вслед мне несется:
— С нами не посоветовались… Это вообще уже…
— Иди к ребенку, Леха, пусть Вася поест спокойно.
— И все же, Виталий Борисович, при всем моем уважении…
— А ты просто иди.
М-да.
Как там у классика?
Высокие. Высокие отношения.