Эпилог

— Вот знаешь, Большой, — Бешеный Лис задумчиво изучает монументальную фигуру приятеля, упакованную в строгий костюм, — не думал, что когда-нибудь тебе это скажу… Но ты смотришься охрененно.

Большой нервно дергает воротничок рубашки, затем поправляет цветок в петлице, и Бешеному Лису прикольно наблюдать за чужими страданиями.

— Ты как вообще? — с чуть фальшивой нотой заботы интересуется он, — нормально? Корвалол, может? А то возраст-то…

— Завали, а? — сипит Большой, — на себя глянь. Герой-любовник, мать твою. Самому-то бес в ребро долбанул по самое не балуйся.

— Но-но! — Бешеному Лису не нравится такой переход на личности. Верней, на одну личность. Его собственную.

Над другом поржать — офигенно.

На себя примерить — нет уж!

— Не нокай, а… Лучше глянь, едет?

— Лягушонка в коробчонке?

— Втащу.

— Если догонишь.

— Проверить хочешь?

У Большого крайне недобрый становится взгляд, нервный очень, прицельный.

И Бешеный Лис, хоть и получает нереальное удовольствие от подначивания приятеля, все же знает, где грань.

Потому кивает, усмехается и выходит из церкви, посмотреть, где там, реально, подзадержалась мелкая лягушонка его большого друга.

На улице топчутся кони в количестве целого табуна. Понятно, что никто не пропустит такое событие: Большой женится! Это же… Охренеть, что такое! Это надо видеть лично, чтоб поверить!

Основной табун трется у машин, все разряженные, солидные до усрачки, деловые. Нагнались с обеих столиц, давно не виделись и теперь с наслаждением общаются. Кто-то уже принял на грудь, причем, нехило так.

В любой другой ситуации Бешеный бы напрягся, все же народ тут буйный собрался. В молодости, конечно, куролесили, а сейчас здоровье не то, но кто из них, жахнув по стопарику, не считает себя молодым жеребцом? Вот-вот…

Так что выверты могли бы быть, но… Это же Большой женится. И все знают, что у него все должно быть правильно. Если будет хоть чуток неправильно, то Большой расстроится. А его расстраивать… Ну, не надо. Здоровье, то да сё… Лечи потом, восстанавливайся. На одни зубные импланты сколько нервов и бабла, это же пиздец какой-то! Из миллиардера влегкую миллионером станешь…

Так что с этой стороны никаких накладок Бешеный Лис не ждет.

Эти люди не подведут.

Проблемы могут приплыть только с одной стороны.

Самой ненадежной.

Самой эфемерной.

Со стороны женщин.

Потому что тут нихера просчитать не получится, можно даже не пытаться.

По всем прикидкам, лягушонка должна была уже прискакать. Но нету.

Бешеный Лис выискивает взглядом в табуне коней одного, такого же светловолосого, улыбчивого и нахального, до боли напоминающего его самого в молодости. И кивком подзывает к себе.

Тот, как и положено послушному сыну, тут же отрывается от коллектива, подходит.

— Где женщины? — спрашивает Бешеный.

— Едут, — пожимает плечами Генька, оглядывается на своего друга, Камешка.

Тот, кстати, нереально забавно выглядит в строгом костюме, поверх которого шикарным украшением пристроился розовый кенгурятник с мелкой принцессой.

Алиска, наряженная в бело-розовое платьице, улыбается.

Бешеный моргает, с трудом отрывая взгляд от внучки. Умиление нереальное. Но дело прежде всего.

— Долго едут, — говорит он, и Генька, кивнув, вытаскивает телефон, чтоб набрать жене.

И тут же прячет его обратно:

— Вон они!

Бешеный и сам видит, что коробчонка, роскошный "Гелентваген", прибыла в сопровождении двух машин охраны. Потом он прояснит, какого хрена они так сильно задержались и заставили нервничать его приятеля, а пока что просто наблюдает, как из машины высаживаются лягушонки. Красивые.

Его невестка, с длиннющими распущенными волосами и улыбкой, словно прожектором, ослепляющая всех вокруг.

Мама жениха, охрененная женщина, стильная, харизматичная, породистая. Тяжелая жизнь не сломила ее, а сделала еще сильнее. Осматривает двор, щурится на притихших гостей, кивает милостиво.

Следом выскакивает маленькая анимешная куколка, на которой взгляд задерживается и нихрена не хочет отдираться. Капкан, в который он, Бешеный, угодил, походу… Или поборется еще? Хрен его знает…

И невеста.

Тина выходит последней.

И Бешеный смотрит на нее, офигевая от того, до какой степени женщину может изменить платье.

Вроде бы, и до этого Тинка не в дерюгу наряжалась, но сейчас, в скромном белом платье и вообще нескромных драгоценностях, которыми ее завесил Большой, явно одуревший от радости и любви, она смотрится охрененно.

Настолько, что все разговоры стихают, и табун мужиков разных возрастов, жизненного опыта и соображалки вовсю пялится на невесту. Жадно.

А она, чуть смутившись от устремленных на нее взглядов, беспомощно и растерянно улыбается и выискивает в толпе того единственного, за чьей спиной ей комфортно. Кто прикроет. Убережет.

Бешеный это с легкостью читает в ее глазах, отступает, чтоб позвать друга, но Большой, словно почуяв, выходит на крыльцо, на пару мгновений тормозит, жадно пожирая взглядом свою женщину, а после…

Сбегает со ступеней с резвостью, которой от его массивной туши не ожидаешь, останавливается рядом с Тиной и… Подхватывает ее на руки.

И несет в церковь.

Так нельзя, это неправильно, не по канону.

Но хотел бы Бешеный посмотреть на того, кто попробует указать Большому на его ошибки.

И предложит поставить невесту на ноги.

Интересно даже будет, да…

Весело.

Но…

Нереально.

Бешеный не был ни разу на венчании, потому просто наблюдает со стороны.

Он не то, чтоб не верит в бога… Наверно, верит. Потому что столько всего в жизни видел, после чего реально только в бога и поверишь…

Но никогда не обращал внимания на ритуалы.

А вот сейчас…

Спокойный звучный напев батюшки, певчие, с прозрачными, хрустальными словно голосами, ярко горящие свечи, высокие сводчатые потолки, старинные иконы, золото и лазурь. И светло на душе.

И верится, что это все — надолго. Навсегда.

Его друг, буйный, жесткий, тяжелый мужик, бирюк, одиночка, по судьбе у которого, как и у самого Бешеного, было — прожить жизнь, ни за кого не цепляясь, никому не веря, ни у кого ничего не прося, сейчас стоит, смотрит на свою маленькую, хрупкую, невероятно красивую женщину, свою жену, говорит хрипловатым от волнения голосом что-то до такой степени простое и правильное, что каждое слово отзывается. И так хорошо делается в душе.

Так легко.

Бешеный смотрит на жениха и невесту, которые становятся мужем и женой перед богом, и в глазах все расплывается.

Это ничего.

Это просто свечи. Дробятся на блестящие кристаллы.

И каждый из них — многократное отражение жизни.

Правильное отражение.

***

— Папа Геня! Папа Геня!

Я откладываю книгу и смотрю на неугомонную хохотушку Алису, поймавшую в свои сети Игната. Он в дом не успел зайти, как его уже оседлали.

— Привет! — он широко улыбается, подхватывает дочь, кружит ее, словно маленький самолетик, на вытянутых руках. Благо, у нас потолки позволяют. — А чего одна бегаешь? Где твой дядька?

— Он с дедой машину мыл!

— Ого… А ты?

— А я смотрела! Потому что девочки не должны заниматься… этим… — Алиска очаровательно морщит лобик, становясь невероятно похожей на свою маму, Василису. Только волосы темные. — Тяжелым физическим трудом, вот!

— Это правильно, — серьезно кивает Игнат, — а сейчас чем занимаются?

— С Бурашкой играют в мячик!

— И ты играла?

— Да! Но чуть-чуть. Надоело!

— А мама где?

— Она в бассейне с папой Лешей!

— Не понял… — хмурится Игнат, смотрит на время, еще больше хмурится. — И давно?

— Нет! Только ушли! Сказали, никому не говорить, они плавать будут. И париться! Пока деда во дворе играет с Семой!

— Понятно… Я пойду… Помогу попариться. Ты деду не говори.

— А бабе Тине?

— Ей тоже…

— Так она сама все узнает, она же слышит!

Игнат резко поворачивается в сторону, куда указывает Алиска, замечает меня, тихонько сидящую в уголке гостиной, и смущается. Да так ярко и натурально, что у меня невольно улыбка появляется. Милый такой он бывает иногда. Обаяшка прямо.

— Тина, блин… Не заметил, надо же…

— Ничего страшного, — говорю я, — мы тут с Алисой читать пробуем…

— Ага… — бормочет он, — и как успехи?

— С переменным успехом! — бодро выдает Алиска.

Вот ведь коза! Словарный запас приличный у нее, а читать ленится.

— Ладно, — Алиска, мгновенно учуяв, что сейчас вероятен разбор полетов, спрыгивает с рук Игната, — я к бабе Вале! Она ватрушки печь будет! С картошкой! Шанежки называются!

И, пока никто не тормознул, уносится на кухню.

А мы с Игнатом остаемся наедине.

Он неловко переминается под моим насмешливым взглядом.

Протягиваю руку:

— Поможешь?

Игнат с подходит ближе и готовностью поднимает меня с кресла. А сам все поглядывает в сторону СПА-зоны.

— Иди уже… — вздыхаю я.

— Ага… Ты только Большому не говори, ладно? — в хитрых лисьих глазах моего зятя предвкушающие огоньки, — а то нифига не успеем… помыться.

— Хорошо.

Лис уносится, а я, переваливаясь, словно утка, и остро чувствуя спину и, особенно, поясницу, выхожу на улицу.

На задней веранде смотрю, как мой муж и мой сын играют со здоровенным псом, Бураном, сенбернаром того же возраста, что и Семен.

Они даже на свет в одном месяце появились.

Правда, сейчас Буран значительно превосходит Семена габаритами, причем, уверенно стремится к тому, чтоб и его отца перерасти. Но это вряд ли.

Мой муж играет в мяч с нашим сыном.

Могла ли я совсем, кажется, недавно, когда только-только приехала сюда, или когда меня приволокли голую в этот дом, даже подумать, что все обернется вот так?

Что грубый властный хозяин дома станет моим Зевсом Громовержцем. И что у нас появится маленький Семен Витальевич…

Папа, ты видишь это?

Семен мокренький, штанишки и майка — хоть выжимай. Полагаю, машину уже давно помыли.

На улице тепло, и лето в Карелии, не всегда ласковое, в этом году удивительно балует.

Кладу руку на живот и ощущаю мягкое прикосновение изнутри. Нашей дочери тоже хочется присоединиться к игре. И это уже скоро произойдет, да…Чуть-чуть осталось, и мы увидим Варвару Витальевну.

Мой Зевс Громовержец замечает меня и, что-то сказав сыну, идет к террасе.

— Ты что? — спрашивает тревожно, но я только улыбаюсь.

— Все хорошо, вышла на вас посмотреть.

— Алиска убежала тебя искать.

— Нашла уже. Там Лис приехал.

— А Вася где?

— В бассейн пошла с Лешей.

— И этот туда же свалил, да? — мой Громовержец хмурится недовольно.

— Ну хватит… — я провожу пальцами по его бороде, и хмурое выражение пропадает. Он ловит мои пальцы губами, тянет меня к себе, но осторожно, — они в самом деле только моются… На ее сроке это полезно, плавание и все такое… А одной ей туда лучше не ходить…

— Ну конечно… — выдыхает он, — сама-то веришь?

Не верю.

Но успокоить мужа надо. Молчать — тоже не вариант, вдруг Зевсу захочется в бассейн? А он занят.

— Ладно… — он обнимает меня, — пусть… Потом не до веселья будет… Помнишь, как мы после твоих родов мучились?

— Ну прямо мучение тебе было… — фыркаю я, ероша ему волосы, — все способы, кроме традиционного, попробовали.

— Но этого же мало! — Зевс говорит это с таким искренним возмущением, что мне становится смешно.

Мы мягко тремся друг о друга носами, потом подбегает Сема, забирается отцу на руки и трогает меня за живот:

— Вая! Вая, ты когда выйдешь уже?

Он очень ждет сестренку, чтоб поиграть с ней в игрушки.

Подходит и укладывается рядом Буран, сходу заняв половину террасы.

И я в который раз уже за эти годы жалею, что папы нет с нами. Что мой сын не увидит никогда дедушку. Но я уверена, что дедушка его видит. И помогает, так же, как и мне…

Мой мир, до того полностью разрушенный, мертвый, сейчас настолько наполнен, что и желать чего-то еще страшно. Да и не желается ничего. Все есть. Главное, чтоб все оставалось вот таким же, неизменным.

А то столько всего может в секунду произойти…

Когда из дома выбегает с выпученными глазами Лис, я только и успеваю подумать, что надо поменьше думать.

А то как-то резко все меняется.

— Вася! Вася! — кричит Лисенок, — рожает!

— Да вашу мать… — рычит мой Зевс, — доигрались?

Следом за Лисом идет Камень с Василисой на руках.

— Сажай ее, какого хера таскаешь? — командует Зевс и набирает по сотовому помощнику, — вертолет заводи. В больницу едем. В роддом, ебтвоюмать! Дочь рожает! Да, опять! Дебила кусок…

Он отключается, смотрит на бледную, кусающую губы дочь.

Вокруг нее прыгают бестолково оба ее мужчины.

Я внезапно испытываю острую необходимость сесть. Аккуратно опускаюсь в плетеное кресло, притягиваю к себе Сему, чтоб не пугался движения и не путался под ногами.

На пороге дома появляется Валентина Дмитриевна:

— Так, схватки?

— Ага… — с трудом выговаривает Вася.

— Мама! — кидается к ней Алиска, — мама, ты за Генькой? Да?

— Ага… Ай…

— Мама, больно?

— Саша! — кричит в дом Валентина Дмитриевна, — срочно няню Люсю сюда. Надо детей занять. Вася, — обращается она к Василисе, — где сумка твоя?

— В комнате…

— Игнат, за сумкой! Лешка, не стой столбом, проверь, чтоб сотовые были с собой и заряжены, Виталик, ты вертолет вызвал?

— Да, мама.

— Ну хоть кто-то что-то делает. Тина, что с тобой?

А со мной, похоже, что-то… То самое…

***

— А-а-а-а, блядь! В следующий раз за месяц запру всех в роддоме! Все! Никаких нервов не хватит!

— Виталик, не волнуйся, тебе нельзя…

— Вот кто бы говорил! Ты как?

— Да нормально, я же считаю… Еще нескоро. Как там Вася?

— Нормально. Я надеюсь. Если эти придурки опять не лажанут.

— Надо… Демиду сообщить тоже. Внук же…

— Ты про себя переживай. Ему найдется, кому сообщить. Тем более, что в Питере он.

— Опять? Ох…

— Больно?

— Приятно, блин! Говори со мной!

— О чем?

— О чем-нибудь! Почему Демид в Питере?

— Да девчонка его… Ну ладно… Девушка, девушка… У нее там что-то вроде отбора куда-то. Бешеный смотрит, чтоб все правильно было.

— Понятно. Призовое место предрешено?

— Не-е-е… Там мадам правильная же, сама знаешь. Хочет, чтоб все по-честному. Да ты у Васьки бы спросила, она явно в курсе, подружки же. И петь она ее песню будет.

— Да как-то… Ох… Все… Зови врача.

***

— Урою. Всех урою. Что с ней?

— Виталий Борисович не волнуйтесь, все в порядке.

— Дай пройти!

— Нет, Алевтина Семеновна против. Она опасается за ваше самочувствие.

— Да у меня самочувствие круче, чем у вас всех, блядь! Чего она так долго?

— Роды — вещь непредсказуемая…

— Предсказуемая! Я лучших врачей привез! Все предсказуемо! Бля-а-ать…

— Так, сядьте. Давайте давление померим… Вот так… Не волнуйтесь. Стресс, я понимаю… И дочь рожает, и жена. Не у каждого такое комбо выстреливает. Вам повезло.

— Заебись просто. Где эти придурки? Двое из ларца, мать их…

— Они волнуются тоже, в соседнем коридоре сидят.

— Гони их сюда. Поору на них, все легче будет… О, Бешеный!

— Ну привет, папаша и дедуля. Скоро уже дважды, да?

— Сплюнь.

— Да ладно, че ты… Ничего сложного.

— На тебя посмотрю, когда твоя анимешка рожать приедет.

— Нам еще нескоро. Не волнуй меня.

— Ахах… Блядь… Ты бы рожу свою видел. Мне аж полегчало! Скажи еще чего-нибудь такое же тупое.

— Отвали, а!

— Виталий Борисович, все прошло благополучно. У вас дочь.

— Поздравляю, брат!

— Виталий Борисович, Василиса Витальевна только что родила. Сын.

— Охренеть, Большой! И снова поздравляю. Ты чего? Чего садишься? Иди сначала к жене, потом к дочери! И я пойду внука смотреть!

— Да блин… Щас… Кайфану от момента. Уф-ф-ф…

— Виталий Борисович, все хорошо?

— Все заебись. Но в следующий раз я их обеих в стационар, отвечаю. На месяц перед родами. Да-а-а…

Врач удивленно качает головой, видя, как по бородатой мрачной физиономии расплывается мечтательная улыбка.

Ну что ж…

У каждого свои мечты.

Почему бы и этим не быть?

***

Конец