9. Снежный плен

— Выпьешь, воробушек?

— Валентина Сергеевна, пожалуйста.

— Чего “пожалуйста”?

— Обращайтесь ко мне по имени-отчеству, мы с вами не переходили на “ты”.

— Ну, по-моему, после того, что между нами было…

В этот момент меня окидывают очень недвусмысленным, очень таким мужским взглядом, от которого становится жарко.

Или это температура у меня? Вполне вероятно, после пробежки по метели в одной мокрой простыне. И, вот честно, лучше бы температура, да.

Поджимаю губы, не желая переходить на предлагаемый панибратский тон. Этот мужлан задолжал мне, как лошадь колхозу, так что нечего тут добряком прикидываться. И делать вид, что все отлично.

Конечно, после успешных родов, все выдохнули, настроение очень лирическое, радостное, и это понятно.

Василиса — само умиление, особенно с ребенком у груди.

Я кошусь на прикрытую дверь в ее комнату, откуда доносятся тихие бубнящие голоса мужчин, судя по всему, имеющих одинаковые права на молодую мамочку и новорожденную девочку. По крайней мере, ведут они себя именно так, Василиса никого из них не выделяет персонально, девочку подержали по очереди оба, и это тоже было невероятно умилительно.

Конечно, первого образа до невозможности брутального Громовержца Виталика ничего из памяти не вытравит, но и парни тоже до слез просто.

Я не могу сдержать улыбку, вспоминая их серьезные, очень торжественные и очень напряженные физиономии.

Как несмело принимал из рук деда малышку здоровенный широкоплечий молчун, как подрагивали в волнении его губы, как судорожно сжимались пальцы, словно хрупкое, самое драгоценное держали. И страшно даже чуть-чуть себя не проконтролировать. Сжать сильнее. Или слабее.

Как ревниво и жадно смотрел на малышку улыбчивый хитрюга. И никакой улыбки в его глазах не было в этот момент. Только волнение. И слезы. Слезы, которых он сам не чувствовал, не понимал, что они по щекам текут…

Как он вздрогнул, когда девочка закряхтела, решив, что хватит уже терпеть и надо показывать, что она — тоже живая. И у нее — потребности.

Прабабушка торопливо приняла из рук взмокшего от напряжения светловолосого парня внучку, покачала, чисто на опыте, на инстинктах вспоминая, как это надо делать правильно.

— Положите ее на грудь мамочке, — сказала я, — пусть попробует найти сосок. А всех присутствующих, — тут я перевела взгляд на самого адекватного из мужчин, надавила взглядом и тоном, — прошу выйти. Еще ничего не завершено.

— Это как? — искренне изумился светловолосый, растерянно глянул на Василису, — еще?

— Молодой человек, когда появится интернет, погуглите, пожалуйста, процедуру родов. Полную, — вздохнула я, — а пока что — на выход.

Никто не двинулся.

Парни, словно привязанные, стояли и смотрели только на Василису, поудобней укладывающую дочь на животе и пытающуюся всунуть между сомкнутых губок сосок.

Я снова посмотрела на Громовержца, поймала его изучающий взгляд на себе, вскинула бровь.

И он все понял верно.

— На выход, — жестко скомандовал парням и, не став дожидаться, пока они отомрут в достаточной мере, просто схватил их обоих за шкирки и вытащил из комнаты. Ловко очень.

Я, в очередной раз удивившись тому, с каким опытом он это проделал, дождалась, пока за мужчинами закроется дверь, и принялась за работу.

Потому что это только кажется, что рождением ребенка все завершается. На самом деле еще море процедур, о которых не снимают в сериалах про счастливых мамочек и сразу же розовощеких и пухлых младенцев.

Вышла из комнаты я лишь через полчаса, оставив прабабушку бдеть рядом с внучкой и правнучкой и приказав звать меня, если что-то будет беспокоить.

По моему опыту, сейчас их ничего особо беспокоить не должно, лежать мамочке и младенцу вместе надо еще какое-то время, я подробно объяснила процедуру.

А потом надо отдыхать.

Всем.

Василиса отлично потрудилась, правильно тужилась, и я не зафиксировала ни одного разрыва. Молодая здоровая женщина, эластичные ткани, все должно восстанавливаться хорошо.

А через пару дней, когда метель утихнет, можно и в больницу. В любом случае, туда надо.

Это я тоже объяснила, но кратко.

Пока что лишняя информация им не нужна.

А вот хозяину дома — вполне пригодится.

Да и разговор, конечно, серьезный назрел.

Потому что я ничего не забыла и забывать не планировала.

Сразу за дверью меня встретили сторожившие у порога парни. И спокойно и задумчиво сидящий в своем кресле Громовержец Виталик. Он вертел в лапе бокал с темной жидкостью и, судя по всему, лечил нервы.

Парням бы тоже не помешало, но тут только опыт поможет.

— Доктор… — несмело шагнули они ко мне сразу с двух сторон. Боже, высоченные какие! Василиса примерно моего роста, рядом с ними совсем малышкой, наверно, смотрится. Я посмотрела на того, кто говорил, очень симпатичного яркого блондина с цветными тату на всех открытых участках тела, — можно, мы…

— Одним глазком… — прохрипел широкоплечий массивный брюнет, с очень темными, взволнованными глазами, — мы не помешаем… Чуть-чуть…

Я глянула на одного, потом на второго…

— Хорошо, — кивнула я, — только мамочке не докучать. Она должна отдохнуть. Сейчас очень важный период.

— Да-да… — торопливо замотали головами оба и, словно хитрые опытные котяры, шмыгнули мне за спину.

А я осталась стоять, как-то сразу почувствовав себя неловко под тяжелым внимательным взглядом Зевса Виталика.

И вот сейчас мне одновременно хочется принять его приглашение, то есть, сесть и выдохнуть, потому что напряженные это часы были.

И получить компенсацию, в первую очередь моральную, за то, что со мной сделали его люди.

Вот только имеет ли смысл ругаться прямо тут, у дверей Василисы?

— Я бы хотела прийти в себя, посидеть в тишине, — коротко говорю я, решив не отвечать на откровенную попытку в панибратство.

— Пойдем, — кивает Виталик, поднимаясь с кресла.

Он топает вперед, я следом, невольно опять окидывая взглядом широченные плечи, едва помещающиеся в дверной проем и общую громоздкость фигуры. Даже, наверно, не Зевс… А кто-то из местных богов. Один? Перун?

Слишком уж… Слишком.

Мы проходим в просторную гостиную, с огромными окнами, сейчас плотно закрытыми внешними ставнями. Наверно, в целях безопасности, чтоб метель не расколотила.

Из-за этого помещение, несмотря на метраж, кажется камерным. Да и света тут немного, пара торшеров по углам, да брутальные светильники под потолком.

— Садись, — предлагает Виталий, указывая на глубокое, удобное на вид кресло, — сейчас принесут пожрать.

— Не стоит, — холодно отказываюсь я, — просто воды будет достаточно.

Прохожу, сажусь…

Бо-о-оже… Моя спина… А я, оказывается, в самом деле устала очень.

Сколько сейчас времени? Я же фиксировала точное время рождения ребенка?

Зафиксировала и из головы вынесло напрочь…

Ночь глубокая.

А я весь день же на ногах.

Боже… У меня там больница не закрыта! Вряд ли, конечно, кому-то придет в голову… Но мало ли…

— Чего? — хмуро спрашивает Виталий, как раз выходивший и вернувшийся со стаканом воды, как я и просила.

— Мне надо обратно, — говорю я, привставая, — у меня там открыто все. Ваши… подчиненные…

— Сядь обратно, — морщится Виталий, и, видя, что я не подчиняюсь, делает ко мне шаг и аккуратно подталкивает обратно в кресло.

Верней, ему кажется, что аккуратно, а падаю я на задницу очень даже стремительно.

С тихим вскриком изумления.

И смотрю на этого мамонта из глубин кресла с гневом и удивлением.

— Прости… — бормочет Виталий, осознав, что переборщил с применением силы, затем протягивает мне стакан, — пей.

— Выпустите меня! — шиплю я, приходя в себя, — с ума сошли! Это уже ни в какие ворота…

Я снова пытаюсь подняться, и Зевс Виталик мягко присаживается перед креслом на корточки, полностью перекрывая мне путь к бегству.

Его движение, слитное, массивное, выглядит настолько… окончательным, что становится понятно: я никуда не уйду, пока он не захочет.

Осознав это, подтягиваю к себе колени, решив, в случае чего, бить пятками по бородатой наглой морде. Не факт, что поможет, да и смысла нет, куда я отсюда убегу? В метель? Одна?

Но это все — доводы разума.

А сейчас я как-то не в себе.

Тяжелая работа сказывается, стресс, все такое… Короче, полезет — отхватит. И будь что будет.

Похоже, Зевс на то и верховный бог, чтоб считывать мои нелепые мысли с лица, потому что не двигается, просто смотрит. И такие глаза у него… Ох… Пугают и завораживают.

Серьезный мужик.

Очень серьезный.

Кто такой, интересно?

Местный?

Не видела же ни разу, а я уже год тут работаю…

Моргаю, не отводя взгляда от его внимательных глаз, молчание между нами длится и длится.

Наконец, Зевс Виталик со вздохом всовывает мне в пальцы стакан с водой:

— Пей, воробушек. И не бойся. Мои придурки все закрыли. И даже записку оставили, где тебя искать. Ключи у кого-то из них, отдадут, когда назад повезут.

— Хо… рошо… — в два приема выдыхаю я, — тогда… Они могут отвезти меня сейчас? Я… немного устала.

— Нет, Валентина, — говорит Виталий, не сводя с меня пристального взгляда, — сейчас ты никуда не поедешь. И никто никуда не поедет. Видела, какая поебень за окном? Мы тут на пару дней точно засели.

О… Боже…