Глава 1

Глава 1

В тот день я собиралась просто вымыть пол в чужом роскошном аду и тихо уйти домой. Без скандалов, без унижений, без мужчин в дорогих пальто, которые смотрят на таких, как я, будто мы грязь, случайно научившаяся говорить. У жизни, как выяснилось, были другие планы. Причём, как всегда, самые идиотские из возможных.

— Осторожнее с водой! — рявкнула администраторша с ресепшена так, словно не я тут работала вторую смену подряд на износ, а лично пришла утопить их элитный семейный клуб. — Через десять минут поднимутся журналисты. Если кто-то поскользнётся, я тебя сама в этот коридор лицом вкатаю.

— Доброе утро тоже звучало бы неплохо, — буркнула я себе под нос, отжимая тряпку.

— Что?

— Говорю, поняла.

Я не спорила. Не потому что была покладистой. Просто устала. Усталость вообще делает из человека либо святую, либо убийцу, а я держалась где-то посередине. С шести утра я была на ногах: сначала аптека, потом клиника, потом автобус, в котором меня вмяли в стекло так, будто я не человек, а забытый пакет. И только после всего этого — смена в клубе «Аурелия», где богатые люди учили детей эмоциональному развитию, не умея справляться с собственными эмоциями на уровне детского сада.

Я работала здесь третий месяц. Официально — сотрудницей клининга. Неофициально — невидимкой с ведром и больной спиной. Невидимкой, у которой в кармане лежала смятая бумажка с суммой, нужной на лечение брата, и от этой суммы у меня иногда начинало темнеть в глазах.

— Ева! — снова донеслось с ресепшена. — Живее!

— Лечу, — тихо огрызнулась я.

Не лечу. Ползу. На морально-волевых и остатках злости.

Коридор на втором этаже блестел так, что в нём можно было увидеть свою бедность в высоком разрешении. Мрамор, латунь, белые диваны, огромные окна, живые орхидеи в вазах, стоимостью, наверное, как моя аренда за месяц. Я ненавидела это место именно в такие минуты — когда оно казалось слишком красивым для чужой боли. Потому что боль сюда тоже приходила. Просто не в дешёвом пуховике и с пакетом лекарств, а в кашемировом пальто, с личным психологом и улыбкой, от которой пахло дорогой мятой.

Я наклонилась, чтобы собрать капли воды у стойки, и в этот момент лифт бесшумно раскрылся. Сначала я увидела охрану, потом камеры, потом людей с планшетами и нервными лицами. А потом — его.

Он вышел из лифта так, будто не шёл, а разрезал под себя пространство. Высокий, холодный, собранный. В тёмном пальто, с лицом, будто его вырезали не из плоти, а из камня и дурного характера. Из тех мужчин, рядом с которыми воздух сам становится дисциплинированнее, а люди — тише. За ним тянулся хвост: пиарщица, администраторы, оператор, ещё какие-то помощники. И все они были настроены на одну волну — на него.

— Камера готова? — спокойно спросил он.

Голос оказался низким, ровным, очень опасным. Не потому, что громкий. А потому, что таким голосом не просят — таким голосом решают.

— Да, Арсений Владиславович, — засуетилась пиарщица. — Мы можем начинать в любой момент. Прессу уже впустили в зал. Осталось снять короткий анонс и вашу речь.

Арсений Владиславович. Ну конечно. Кто же ещё. Я слышала это имя последние две недели чаще, чем своё собственное. Арсений Воронцов — владелец сети образовательных центров, благотворительного фонда, пары технологических компаний и, если верить новостям, половины этого города по настроению. Вдовец, миллиардер, идеальный отец из газетных интервью и мужчина, о котором писали так, будто он не человек, а союз банковского счёта и безупречной челюсти.

Я взяла швабру и хотела тихо уйти в соседний коридор. Правда хотела. Но не успела.

— Стоп, — бросил он, даже не глядя в мою сторону.

Я замерла. Пиарщица — тоже. Вообще все вокруг замерли. Потом он перевёл взгляд вниз: на ведро, на мокрый пол, на мои дешёвые кроссовки, на серую форму. И только после этого посмотрел мне в лицо.

Господи, какой же у него был взгляд. Не заинтересованный, не похотливый — хуже. Оценивающий. Как будто за три секунды он решил, сколько я стою, сколько неудобств создаю и как быстро меня можно убрать из кадра.

— Это что? — спросил он.

Администраторша тут же вытянулась:

— Простите, сейчас уберём.

Я усмехнулась. Вот всегда так. Будто я не человек, а случайно забытая табличка «Осторожно, мокрый пол».

— Вообще-то я тоже здесь стою, — сказала я.

Пиарщица побледнела. Администраторша, кажется, мысленно уже копала мне могилу. А он посмотрел прямо на меня с тем же ледяным спокойствием, будто я была не женщиной, а ошибкой логистики.

— Тогда скажите, почему вы моете пол именно сейчас, когда площадка подготовлена к съёмке?

— Потому что пол грязный именно сейчас, — отрезала я. — У грязи, знаете ли, нет уважения к вашему графику.

Где-то справа кто-то задохнулся. Я — тоже, но уже мысленно. Потому что мой рот иногда открывается быстрее инстинкта самосохранения.

Воронцов чуть наклонил голову.

— Смело.

— Честно.

— Грубо.

— По факту.

Он молчал ровно секунду, но эта секунда по ощущениям была длиннее моей прошлой зимы. Потом спросил:

— Как вас зовут?

— А зачем? В чёрный список вносить будете?

— Уже внесли, — процедила администраторша.

— Ева, — сказала я, не сводя с него глаз. — Ева Ланская.

— Ева Ланская, — повторил он. — Освободите помещение.

— А если я ещё не закончила работу?

— Закончите позже.

— У меня по графику сейчас этот этаж.

— А у меня по графику сейчас съёмка.

Я стиснула зубы. Ненавижу людей, которые уверены, что их «сейчас» важнее чужого «всегда».

— Поздравляю.

Пиарщица чуть не выронила планшет. Воронцов сделал шаг ко мне — не спеша, не повышая голос, но так, что я вдруг особенно остро почувствовала разницу между нами во всём. В деньгах, в власти, в праве сказать «уйдите» и ожидать, что мир немедленно подвинется.

— Поздравления оставьте себе, — сказал он негромко. — И заберите это.

Он кивнул на ведро. Это. Не «инвентарь», не «пожалуйста, уберите», не «ваши вещи». Просто — это. Во мне что-то тонко звякнуло. Я знала этот звук: так внутри ломается последняя вежливость.

— Вы всем людям так говорите? — спросила я тихо.

— Только тем, кто мешает работать.

— Я, между прочим, тоже работаю.

— Нет, — ровно ответил он. — Сейчас вы мешаете.

После таких фраз либо молчат, либо увольняются, либо делают глупости. Я, как всегда, выбрала третий путь.

— Интересно, — сказала я, чувствуя, как по позвоночнику поднимается злость, — вам не приходит в голову, что если бы кто-то вроде меня не мыл здесь полы, вы бы очень быстро заметили, чем пахнет ваше величие?

Тишина стала такой плотной, что ею можно было накрывать мебель. Кто-то отвёл глаза, кто-то, наоборот, уставился на меня с почти суеверным ужасом. А Воронцов смотрел так, будто впервые видел нечто мелкое, шумное и досадное, что всё же рискнуло укусить его за палец.

— Вы позволяете себе слишком много, — произнёс он.

— Нет, это вы привыкли, что вам позволяют слишком много.

Администраторша пискнула:

— Ева, замолчи немедленно!

Но меня уже несло. Не только из-за него. Из-за счёта за лекарства. Из-за Макса, который улыбался мне через боль и делал вид, что всё не так страшно. Из-за подработок, автобусной духоты, ночных смен и постоянного «девочка, подай», «девочка, вытри», «девочка, не отсвечивай». Из-за всего этого мира, где кто-то покупает новый автомобиль, а кто-то считает, сколько таблеток можно не взять сегодня, чтобы хватило на перевязки завтра.

— Ева, — повторил он уже жёстче. — Выйдите.

— А то что?

Дура. Какая же я дура.

Он сделал ещё шаг. Теперь между нами оставалось меньше метра. От него пахло холодом, дорогим парфюмом и опасным самоконтролем. Он был действительно красив. Несправедливо красив. Из тех, кому природа сначала выдала лицо для обложки, а потом решила уравновесить это характером карающего божества.

— А то, — сказал он тихо, — вы больше здесь не работаете.

Вот и всё. Без крика, без злорадства, без усилий. С тем самым страшным спокойствием, которым богатые люди ломают чужую жизнь между глотком кофе и второй встречей на день.

Я почувствовала, как похолодели пальцы. Мне нельзя было терять эту работу. Нельзя. Никак. Вообще. Но вместо того, чтобы сделать единственно умное — проглотить, извиниться, опустить глаза, — я вдруг увидела своё отражение в стеклянной двери: себя с ведром, его в дорогом пальто, камеры за спиной, люди, которые уже вот-вот поволокут его в красивый зал рассказывать миру о семейных ценностях. И меня сорвало.

Наверное, у каждого человека есть секунда, после которой жизнь делится на «до» и «после». Моя пахла хлоркой.

Я схватилась за ручку ведра.

— Ева! — взвизгнула администраторша.

Поздно.

Я вскинула ведро одним яростным движением — и грязноватая вода полетела прямо в него. На Арсения Воронцова. На его безупречное пальто, белую рубашку, каменное спокойствие. Кто-то вскрикнул, кто-то ахнул, а камера, кажется, продолжала снимать.

Вода стекала с него тонкими струйками по лацканам, подбородку, воротнику. Капала на мраморный пол, который я, между прочим, только что вымыла. Я застыла. Он — тоже.

Лучше бы он заорал. Правда. Лучше бы сорвался, выругался, ударил кулаком в стену, велел охране немедленно вышвырнуть меня в окно. Но он просто смотрел. И в его взгляде было такое ледяное бешенство, что впервые за весь разговор я по-настоящему испугалась.

— Папа!

Все обернулись.

Из боковой двери выбежала девочка лет пяти в жёлтом кардигане, с растрёпанной косичкой и огромными серьёзными глазами. Она затормозила в двух шагах, увидела мокрого отца — и вдруг расхохоталась. Не улыбнулась, не хихикнула, а именно расхохоталась: звонко, заразительно, до икоты.

— Папа мокрый! — объявила она с искренним восторгом. — Папа как из фонтана!

Я моргнула. Воронцов — тоже. А девочка уже подбежала ко мне и спросила заговорщическим шёпотом:

— Это ты его облила?

— Ну… технически да.

— Круто.

Пиарщица, кажется, была готова упасть в обморок. Охрана застыла, потому что, видимо, в инструкции не было пункта «что делать, если дочь босса в восторге от нападения с ведром».

Девочка перевела взгляд на отца и совершенно спокойно сказала:

— Мне она нравится.

О нет. Нет-нет-нет. Только не это.

Я увидела, как у Воронцова дёрнулась челюсть.

— Майя, — сказал он негромко. — Подойди ко мне.

— Не хочу.

— Сейчас.

— Нет.

Она упрямо прижалась ко мне боком, будто я была не уборщица с наклонностью к саморазрушению, а её личный телохранитель. Я стояла с пустым ведром и чувствовала, как реальность окончательно теряет остатки стыда.

Из зала уже доносился шум прессы. Кто-то из журналистов заметил движение в холле. И именно в этот момент откуда-то выскочил Влад — тот самый юркий тип в дорогом спортивном костюме, с микрофоном и лицом человека, для которого чужая катастрофа — это утренний кофе.

Он окинул взглядом мокрого миллиардера, меня, ребёнка, камеры — и в глазах у него вспыхнул чистый продюсерский экстаз.

— Гениально, — выдохнул он. — Просто гениально.

— Влад, даже не начинай, — процедил Воронцов.

Но было поздно.

Влад уже повернулся к журналистам с широкой, хищной улыбкой.

— Господа! — провозгласил он. — Кажется, вы только что стали свидетелями идеального старта нового проекта.

— Какого ещё проекта?.. — пробормотала я.

Он посмотрел на меня почти ласково и добил:

— «Отец ищет маму». Поздравляю, дорогая. Кажется, ты только что вошла в историю.

Я уставилась на него. Потом — на Воронцова. Потом — на девочку, которая всё ещё держалась рядом со мной и выглядела так, будто получила лучший подарок за год.

— Я никуда не вхожу, — сказала я. — Я вообще домой хочу.

— Боюсь, — улыбнулся Влад ещё шире, — теперь всё будет немного сложнее.

Воронцов шагнул вперёд. Его лицо стало совершенно непроницаемым.

— Все в мой кабинет, — сказал он.

А потом посмотрел прямо на меня и добавил:

— А вы, Ева Ланская, даже не пытайтесь сбежать.

Я вздёрнула подбородок.

— А то что? Ещё раз уволите?

На этот раз он усмехнулся. Страшно. Коротко. Без капли тепла.

— Нет, — ответил он. — На этот раз вы мне заплатите за своё представление.

И вот тогда я поняла, что ведро воды было только началом.