Глава 37

Глава 37

В тот вечер Майя впервые оговорилась так, что у меня внутри всё оборвалось.

Мы сидели в её комнате и раскладывали карточки с животными, когда одна улетела под кровать. Майя потянулась за ней, недовольно буркнула:

— Ну ма-а-ам… то есть… Ева, подай.

Время остановилось. Я застыла с карточкой в руке. Она тоже. Очень медленно выпрямилась и посмотрела на меня огромными, испуганными глазами.

— Я не специально, — прошептала она.

Господи.

Вот это было страшнее любых статей, скандалов и комментариев. Потому что ребёнок, который боится, что обидел тебя словом любви, — это уже совсем другая глубина.

Я аккуратно положила карточки на ковёр.

— Эй.

Она вжалась в подушку.

— Ты злишься?

— Нет.

— Правда?

— Правда.

— Но я сказала…

— Я знаю, что ты сказала.

Тишина. Она теребила край одеяла, а я пыталась выбрать слова так, чтобы не ранить, не соврать и не превратить это в ещё одну взрослую катастрофу. Потому что такие слова нельзя брать как игрушку. Но и отталкивать их страшно.

— Майя, — сказала я очень тихо. — Это не плохое слово. И не плохая ошибка. Но оно очень большое.

Она смотрела не мигая.

— Я знаю.

— Поэтому не надо говорить его, если ты сама не уверена.

— А если я почти?

У меня внутри всё болезненно сжалось.

— Тогда можно не торопиться.

Она долго молчала. Потом спросила:

— А если я захочу когда-нибудь, тебе будет неприятно?

Вот и всё. Маленькая девочка только что вывернула мне сердце без ножа.

— Мне будет… очень страшно, — честно ответила я. — Потому что такие слова нельзя брать в игру.

— А я и не играю.

— Я знаю.

— Тогда почему страшно?

Потому что я не уверена, что умею быть для кого-то настолько важной и не сломать это. Потому что твой отец уже слишком глубоко залез под кожу. Потому что ваша семья ещё не стоит на твёрдом полу, а я уже внутри неё по колено. Но ребёнку такое не объяснишь.

Я просто притянула её к себе и поцеловала в макушку.

— Потому что ты слишком важная, — сказала я.

И, кажется, она поняла больше, чем нужно.

В этот момент в дверь тихо постучали. Арсений.

Он заглянул в комнату и, по тому, как его взгляд скользнул по нам — Майя у меня под боком, моя ладонь в её волосах, — я сразу поняла: он почувствовал. Не слово. Само изменение.

— Не помешал? — спросил он.

— Нет, — ответила я.

Майя повернулась к нему, помедлила и вдруг сообщила:

— Я сегодня почти назвала Еву мамой.

Вот так. Прямо. Без подготовки.

Я закрыла глаза. Арсений замер. Буквально. Как статуя человека, в которого только что прилетела вся сложность мира.

— Почти, — быстро добавила Майя. — Но Ева сказала, что это большое слово и не надо торопиться.

Он перевёл взгляд на меня. И, господи, этот взгляд.

В нём было всё: благодарность, боль, ревность, нежность, страх и что-то очень взрослое, очень мужское и очень опасно тёплое.

— Ева права, — сказал он наконец.

Голос был хриплее обычного.

Майя кивнула без обиды, как будто внутри уже решила своё и просто дала нам время догнать.

— Я спать хочу, — объявила она. — Но только если вы оба посидите ещё чуть-чуть.

Мы с Арсением переглянулись.

— Хорошо, — сказал он.

Он сел в кресло у окна, я осталась на кровати рядом с ней. Через пять минут она уже спала, вцепившись одной рукой в мой палец, а другой — в край рубашки отца. Вот такая, значит, геометрия нашей жизни. Треугольник из усталости, привязанности и тишины.

Когда она окончательно уснула, я осторожно высвободила руку. Он подошёл ближе, поправил одеяло. Мы вышли из комнаты молча.

У двери он остановился.

— Спасибо, — сказал тихо.

— Опять?

— Да.

— За что на этот раз?

Он смотрел прямо на меня.

— За то, что не украли у неё значение этого слова.

Сердце стукнуло неровно.

— Я бы не смогла.

— Другие смогли бы.

Тишина.

— И за то, что не испугались, — добавил он.

Я горько усмехнулась.

— А кто сказал, что я не испугалась?

Он чуть наклонил голову.

— Тогда спасибо, что остались, несмотря на это.

Ну и как тут сохранить здравый смысл? Никак.