Глава 40

Рада

Я замираю на месте, боясь, что ослышалась.

– Что? – вырывается тихо со свистом. В глазах застывают слезы, готовые вот-вот сорваться из глаз.

– Если у тебя есть силы, мы можем сходить и навестить малышей.

Я, не задумываясь, самостоятельно отключаю капельницу и вскакиваю на ноги. Мысль о том, что сейчас произойдет наше первое свидание с малышами, которые жили во мне столько месяцев, «исцелила» меня. Боль, слабость и меланхолия тут же сменились радостью и предвкушением долгожданной встречи.

– Пойдем, конечно, – губы сами растягиваются в улыбке, а руки тянутся к волосам, чтобы пригладить их. Не хочется приходить на первое свидание в растрепанном виде.

Лука с ласковой улыбкой подает мне руку. Я никак не реагирую, потому что в голове тут же набатом звенят слова Алисы о том, чтобы я не лезла в семью. Я и не хотела и не собиралась. Это не в моих принципах.

Но, несмотря на это, Лука все равно сам берет мою ладонь и переплетает наши пальцы.

– Не надо, – срывается с губ тихая просьба. Пытаюсь высвободить пальцы, но Лука держит крепко. – Нас могут неправильно понять. Да и Алиса…

Босс хмурится, и в его глазах мелькает понимание.

– Алиса…Вот в чем дело. Она приходила к тебе? Что сказала? Ты из-за нее так плакала?

Опускаю глаза в пол, с интересом рассматривая свои тапочки. Я ужасно хочу все рассказать Луке, но и сталкивать лбами их с женой по причине своих жалоб на Алису не хочу.

– Рада, – Лука осторожно берет мое лицо в ладони и заставляет посмотреть ему в глаза. Лучше бы я этого не делала. Потому что вижу в них неприкрытую заинтересованность, симпатию, ласку и заботу. – Что сказала тебе Алиса? Я знаю, что она неоднократно перегибала палку, несмотря на мои требования прекратить тебя терроризировать и дать спокойно вынашивать малышей. Но в этом плане Алиса неуправляема. У нас не раз доходило до скандалов, но они не давали никакого результата. Поэтому все, что мне оставалось – компенсировать нападки моей жены вниманием и заботой о тебе и детях. – Лука, видимо, замечает мои округлившиеся глаза и приоткрытый рот, поэтому с улыбкой поясняет, – это я к тому, что в курсе ситуации с моей женой. И знаю, какой она может быть жестокой на слова. Теперь знаю.

Не знаю, что заставляет меня заговорить: его откровенность или желание защитить дочь, но…

– Она сказала, что не позволит нам с Кнопкой влезть в вашу семью. Что нам в ней не место. И запретила увидеть малышей…

Лука стискивает челюсть и мою ладонь сильнее. Тихо охаю, потому что босс не контролирует свою силу и причиняет мне боль. Лука, словно очнувшись, ослабляет хватку и слегка улыбается, но глаз эта улыбка не касается.

– Вы с Ежиком уже часть моей жизни. Она – моя дочь, ты – мать моего ребенка. И ничто этого не изменит. Не волнуйся на этот счет, Рада. Пошли.

Лука тянет меня за руку, и я покорно следую за ним. У дверей детского отделения дорогу нам преграждает врач, которая была у меня на родах.

– Прошу прощения, Лука Георгиевич, но сурмама не может находиться в отделении, Алиса…

– Я – отец детей, – в голосе Луки отчетливо слышится сталь, и я вздрагиваю от гнева в его голосе, – и я разрешаю сурмаме взглянуть на младенцев. У меня точно такие же права родителя, как и у Алисы. Пропустите нас.

Доктор что-то тихо бормочет себе под нос, слегка побледнев, но покорно отходит в сторону.

В отделение новорожденных я вхожу, почти не дыша. В какой-то прострации надеваю бахилы, халат и маску на лицо. Оглядываю кувезы, в которых лежат младенцы, и сразу иду к малютке, что отчаянно пищит, как котенок. Не знаю, какие из всех малышей, находящихся здесь, мои, ведь я их так и не видела, но так подсказывает мне сердце.

И я не ошибаюсь.

– Обалдеть, – раздается сзади тихий удивленный голос Луки, пока я не дышу и жадно рассматриваю личико мальчика. По щекам струятся слезы, потому что он такой маленький, беззащитный комочек, а его жалобный писк разрывает мне сердце в ошметки. – Как ты догадалась, что это наш малыш?

«Наш малыш» – еще один болезненный укол в сердце. Эта беременность принесла не только здоровье моей Кнопки и двух чудесных малышей в этот мир, но и бесчисленное количество шрамов на моем сердце, которые никогда не заживут.

– Не знаю, я просто подошла к нему. Наверно потому, что он самый красивый…

И Лука прав, хоть это и невозможно: мальчишка действительно на меня чем-то похож…

Я плачу и смеюсь одновременно. Поглаживаю кувез и до зуда в пальцах хочу прикоснуться к маленькому чуду. Захлебываюсь восторгом, понимая, что малыш, который обнимал меня изнутри столько месяцев, сейчас внимательно смотрит на меня, изучая, даже плакать перестал.

– Привет, – шепчу, поглаживая кувез, мечтая передать ему частичку своего тепла. Мечтая обнять и зацеловать эти крошечные пяточки. – Вот ты какой, малыш. Вот кто не давал мне поспать по утрам подольше, а пинал, чтобы мама скорее шла завтракать любимыми бананами… А потом с утра играл с сестренкой, да?

Кстати, о сестрёнке. Перевожу взгляд в соседний кувез, а он пуст.

И только сейчас замечаю в углу молодую женщину, которая держит в руках малышку и кормит её с бутылочки. Уверена, это моя девочка.

Ноги сами несут меня к ним, и я приседаю на корточки, чтобы рассмотреть малютку, не обращая внимания на няню.

Один взгляд в маленькое личико, и внутри все обрывается. Дыхание сбивается, а сердце срывается в аритмию.

Я как будто переношусь на шесть лет назад и смотрю в лицо Кнопки. Один в один, даже вот эта маленькая ямочка на подбородке! Но как это возможно?!

Хотя, у Кнопки и этой малышки один отец, и обе девочки на него похожи, но…в душе все равно возникает странное скребущее чувство, и становится тревожно.

Рука сама тянется погладить по головке малышку.

– Девочка сладкая…Такая маленькая…Они невероятные, – оборачиваюсь к Луке, который все это время стоит позади, облокотившись об стену, и не сводит с меня задумчивых глаз. В них какая-то грусть и тоска, но я не успеваю задуматься об этом, потому что малютка взмахивает ручкой, задирается рукав кофточки, и я замечаю родинку. Ничего необычного, простое коричневое пятнышко идеально круглой формы. У моей Кнопки есть такое же.

Но есть одно «но».

Эта родинка моей дочери досталась от меня.

Когда эта мысль обухом бьет по моей голове, малютка начинает плакать, и внезапно в кувезе ей вторит старший брат. Я борюсь с собой и раздирающимся на части сердцем, смотря, как няня пытается успокоить малышку, в то время как к мальчику спешит доктор, но материнский инстинкт побеждает.

– Можно? – с надеждой в голосе спрашиваю, поворачиваюсь к Луке, а сама уже тяну руки к женщине, чтобы она отдала мне мою девочку.

Босс все также задумчиво кивает, и я аккуратно, под недовольным взглядом няни, беру малышку на руки и прижимаю к груди.

Девочка тут же замолкает, наверно слушает оглушительное биение моего скачущего сердца. Я покачиваю ее из стороны в сторону, напевая детскую колыбельную, которую с самого рождения пела Олюшке. Малышка вмиг затихает и забавно сопит, и мне даже кажется, что она довольно улыбается.

Тем временем, плач мальчика не прекращается, он даже успел покраснеть. Осторожно, чтобы не разбудить, передаю девочку в руки врача и тянусь к мальчику.

– Дайте мне его, пожалуйста, – по щеке катится слеза, когда вижу, как малыш заходится в новом приступе плача. – Он просто тоже хочет на ручки.

Врач поджимает губы и переводит вопросительный и неодобрительный взгляд на Луку. А мне хочется прикрикнуть на нее, чтобы поторапливалась, чтобы мой мальчик не страдал.

С недовольным лицом она передает мне ребенка, и весь мир перестает для меня существовать.

– Здравствуй, крошка, – улыбаюсь притихшему на моей груди мальчику. – Ты, оказывается, тоже собственник. И не готов никого делить даже с сестрой, да?

То ли ударная доза окситоцина выделяется мне в кровь, то ли так заложено моим организмом, но я буквально чувствую, как мою грудь распирает от прибывающего молока, а на одежде выступает влажное пятно.

Малыш начинает возиться на груди, причмокивает губами и пытается отыскать грудь. От осознания того, что я никогда не смогу кормить малышей молочком, что они не получают должной материнской заботы, я хочу завыть. Становится так больно, как будто тысячи игл колючей проволоки одновременно вонзаются в мое сердце и душу. Закусываю губу, чтобы не расплакаться, и стараюсь переключиться на что-нибудь.

– Как вы их назвали? – через плечо спрашиваю у Луки, продолжая поглаживать мальчика и тихонько качать.

– Пока никак. Я еще не нашел подходящих вариантов, а Алиса предлагает Стефан и Милена. А ты бы как назвала их?

Смотрю в личико уснувшего разомлевшего мальчика на моей груди, смотрю на сопящую сестренку и, не задумываясь, выпаливаю:

– Я бы назвала их Паша и Маша.

– Красиво. И с отчеством хорошо сочетается, – задумчиво тянет Лука, а ко мне подходит врач. Это значит, что драгоценные минуты свидания истекли.

– Ему пора обратно. И он уже уснул, – шепотом обращается неонатолог, протягивая руки к малютке.

Целую его в сладко пахнущую макушку, шепчу на ушко, что всегда буду его любить, и передаю врачу.

Поднимаю голову к потолку, глубоко вдыхаю и резко поворачиваюсь к Луке.

– Извини, мне нужно вернуться в палату. Скоро обход, врач будет меня искать, – и пока он не успел что-либо спросить и остановить меня, едва ли не бегом иду на выход, не оглядываясь. Потому что мне больно от осознания того, что я держала в руках этих крошек первый и единственный раз.

К счастью, Лука меня не задерживает, потому что врач в этот момент что-то спрашивает у него, завладевая его вниманием.

Через полчаса в палату входит улыбающийся доктор, и я сразу же выпаливаю, глотая слезы:

– Пожалуйста, выпишите меня отсюда! Я тут не смогу! Не смогу слушать плач детей, не смогу знать, что они со мной на одном этаже. Пожалуйста, мне так больно…так тяжело…Я умоляю вас! Я буду делать все процедуры на дому, обещаю вовремя принимать все препараты, только отпустите меня!

И то ли мой безумный вид, то ли хорошие анализы, то ли приказ Алисы, а, может, и все в совокупности, но уже через час я еду в такси в единственное спасительное место – в клинику к дочери. Только ее крепкие объятия, искренняя улыбка и тихое: «Мамочка, я так люблю тебя!» смогут меня сейчас исцелить…