Глава 40

По сути, Бен повторил то, что уже говорил, добавив лишь несколько деталей. Ничего принципиально нового. Я слушала, кивала, а в голове творилась путаница.

— Дайте мне пару дней на раздумья, — попросила я.

Бен кивнул, словно ожидал этого.

— Если согласишься, зажги свечу у своего окна ровно в полночь. Мы увидим.

На том и договорились.

Я поймала свободный экипаж и поехала одна. Всю дорогу смотрела в окно, но не видела ни улиц, ни прохожих — только собственное отражение, бледное и растерянное.

И почему то вспомнился Реймонд. Бросивший меня в кофейне. Мужской поступок, ничего не скажешь. Но разбираться или обвинять его у меня не было ни сил, ни желания. Слишком много всего навалилось за один день.

В особняке я первым делом поднялась к сыну. Обычно в это время он что-то мастерил у себя в комнате — вырезал, клеил, рисовал. Но сегодня комната оказалась пуста.

Сердце ёкнуло. Я спустилась обратно, вышла в сад — и нашла его там.

Кевин сидел на расстеленном покрывале в глубине сада, под старой яблоней. Рядом с ним, скрестив ноги, расположился Эйбрахам.

Они устроили пикник? Или… урок?

Я замерла за углом дома, скрытая тенью кустов. Наблюдать за ними раньше не доводилось — Эйб всегда занимался с Кевином в кабинете, и я не хотела мешать. Но сейчас, когда они не видели меня, я решила не упускать момент.

Кевин сидел в позе лотоса с закрытыми глазами, сосредоточенно дыша — ровно, глубоко, как на медитации. Эйбрахам положил ладонь ему на спину, между лопаток, и что-то тихо говорил. Я не слышала слов, только мягкий, успокаивающий тембр голоса.

Так прошла минута. Ничего не происходило.

А потом воздух изменился. Я не знаю, как это описать — он стал плотнее, тяжелее, словно перед грозой.

Я присмотрелась и заметила в руке Кевина маленький бутон. Белый, хрупкий, он распустился прямо на глазах — и тут же начал увядать. Лепестки съёжились, побурели, осыпались трухой, и через несколько мгновений от цветка не осталось и следа.

Вот она — его магия.

У меня перехватило дыхание. Не от страха — от странного, щемящего восторга. Мой сын управлял силой, которая могла убивать. И он делал это осторожно, под контролем, без паники.

Эйбрахам убрал руку, одобрительно похлопал Кевина по плечу — и тепло, искренне улыбнулся. Кевин распахнул глаза, и его лицо озарилось такой счастливой, детской радостью, что у меня защемило сердце. Он бросился Эйбу на шею, обхватил руками, прижался. Эйбрахам сначала растерялся — на секунду замер, не зная, как реагировать, — а потом обнял в ответ. Крепко, бережно, по-отечески.

Отец и сын.

Слеза скатилась по моей щеке, и я даже не успела её смахнуть.

Имею ли я право разрушать это? Разлучать их? Что, если Эйбрахам не тот, за кого его принимают? Что, если его зря подозревают?

Я смотрела на них и чувствовала, как внутри всё разрывается на части.

Может, стоит просто поговорить с Эйбом? Спросить прямо: замешан ли он в кражах, в заговоре, в этом безумии? Но готова ли я услышать правду? А если он солжёт — красиво, убедительно, и я поверю?

Я не знала ответов.

Тихо, словно мышь, я попятилась назад — и вдруг упёрлась спиной во что-то твёрдое и тёплое.

— Чей это мальчик?

Я дёрнулась от этого голоса — низкого, прозвучавшего совсем рядом. И обернулась.

Реймонд.

Значит, вернулся. Прохлаждался где-то, пока я скиталась одна, а теперь стоит, и по его спокойному, ровному тону чувствуется — он уже отошёл, успокоился.

— Это мой сын, — ответила я севшим голосом и осторожно потянула его за рукав. — Не будем мешать. Пойдём.

Я была немного зла на него — за то, что бросил, за то, что появился так внезапно, за то, что смотрит сейчас на Кевина и на Эйба с каким-то странным, застывшим выражением. Но больше всего мне не хотелось, чтобы нас заметили.

Реймонд не двинулся с места.

Я дёрнула сильнее — бесполезно. Он стоял, как вкопанный, не сводя глаз с моего сына. Всё его тело окаменело. Я кожей почувствовала, как по нему пробежала дрожь — мелкая, нервная, почти неуловимая. А потом он будто очнулся, дёрнулся и сам потащил меня прочь — быстро, почти бегом.

— Да куда ты так несёшься?! — запыхалась я, пытаясь вырвать руку, но хватка была железной.

Мы пробежали через весь первый этаж — точнее, бежала я, потому что подстроиться под его широкий шаг было невозможно. И только у входной двери он наконец затормозил.

— Я вернулся убедиться, что ты благополучно добралась, — сказал он, переводя дыхание.

Окинул меня взглядом с ног до головы — нечитающим, внимательным, будто действительно проверял, цела ли я.

— Как видишь, без твоей помощи, — не удержалась от колкости. Всё-таки он меня невероятно бесил своим поведением.

— Прости, — вдруг сказал он, и в голосе прозвучало искреннее сожаление. — Бросать девушку одну — недостойный поступок.

Он говорил это, но выглядел каким-то растерянным. Не из-за меня — из-за того, что увидел в саду. Его так впечатлила картина обнимающихся Эйба и моего сына? Неужели он не предполагал, что Эйбрахам умеет ладить с детьми?

— Да ничего, проехали, — махнула я рукой, стараясь смягчить тон. — Просто лучше больше так не делай. А то не сможешь завоевать сердце будущей избранницы такими поступками.

Он посмотрел на меня странно. Взгляд задержался на губах — на секунду, на две. Я облизала внезапно пересохшие губы и нервно сглотнула. Что-то мне стало не по себе. Вроде бы ничего особенного — просто взгляд, каких я ловила на себе множество раз. Но почему именно от этого, меня бросило в жар?

Что это со мной? Температура поднялась?

— Мне нужно идти, — резко бросил он. — Дела.

Развернулся и выскочил за дверь, будто за ним гнались гончие.

Я осталась стоять посреди холла, глядя на закрытую дверь, и чувствовала, как колотится сердце.

Что это только что было?