Глава 20

Скрип колес затих, пролетка поравнялась с длинным рядом приземистых складских построек. Ледяной ветер с Сунгари тут же забрался под воротник шубы. В лицо без перерыва летела колючая снежная крошка. Будто где-то неподалеку растолкли здоровенный кусок льда и теперь щедро сыплют им во все стороны. Направление этого чертового ветра угадать не получалось, потому что он дул отовсюду. Куда ни повернись — везде мелкая снежная хрень.

Покрутил головой по сторонам, оценивая обстановку. Пристань, конечно, местечко знаковое. Торговое, рабочее и криминальное брюхо Харбина, намертво привязанное к речному порту и железной дороге. Добротные пакгаузы красного кирпича, возведенные русскими инженерами еще при царе, соседствовали здесь с покосившимися деревянными навесами и пестрыми иероглифами, изображенными на вывесках. Под копытами лошадей хрустело плотное месиво из смерзшегося снега, конского навоза и черного угольного шлака.

Район кипел, бурлил, словно адов котел. Мимо нашей повозки прошла вереница китайских кули. Чернорабочие в драных синих ватниках и матерчатых тапочках волокли на бамбуковых коромыслах неподъемные тюки с прессованной соей. Что интересно, лица у них были совершенно спокойные, даже какие-то флегматичные, будто тяжелая работа, которой так-то должна заниматься тягловая скотина, — совершенно обыденное дело. Эти люди пахали здесь за горсть медяков, но не тратили время на пустые страдания из-за своей, прямо скажем, поганой жизни. Впрочем, мне кажется, они о таком даже и не думали. Где родился, там и пригодился — вот основная философия, которой следовали местные.

Чуть поодаль, сторонясь громыхающих телег с тяжелым грузом, брел худой мужчина. Судя по всему — русский. Об этом свидетельствовало европейское лицо с тонким, аристократическим профилем и сильно истрепанная кавалерийская шинель со споротыми погонами. Скорее всего, бывший офицер императорской армии.

Он с трудом тащил санки, груженные колотым речным льдом. Странная история — возить лед с реки и продавать его. Но тем не менее товар этот и правда был востребован в рыбных лавках. Его использовали для хранения свежей рыбы.

Наш соотечественник прятал обмороженное лицо за поднятым воротником. Смотрел только вперед или себе под ноги, стараясь ни с кем не пересекаться взглядом. Империя рухнула, на чужой земле выживал тот, кто умел приспособиться, забыв про былые чины и гордость. Но при этом врожденная гордость и понимание собственного бедственного положения никуда не делись, они явно причиняли бедолаге душевную боль.

Гул вокруг не стихал ни на секунду. Скрипели несмазанные оси, мычали перегруженные битюги. Десятники орали на рабочих. Это была фееричная смесь русского мата с маньчжурской бранью. Со стороны портовой станции раздавались резкие гудки маневровых паровозов, растаскивающих товарные вагоны по тупикам.

Тимофей спрыгнул с облучка на землю, окинул взглядом бурлящую улицу, оценивая риски. Безопасность «его сиятельства» как всегда в приоритете. Даже при том, что вахмистр уже понял — молодой князь реально сильно изменился, он в состоянии защитить себя сам. Просто район, в котором мы находились — та еще клоака. Здесь получить заточку под ребра ради блеснувшей монеты — проще простого.

Казак внимательно осмотрелся по сторонам, только после этого кивнул мне. Путь чист.

Я выбрался из пролетки, Соломон Маркович спустился следом. Ростовщик недовольно зыркнул на пробежавшего мимо пацаненка в рваном тулупе, передернул плечами, кутаясь в свое роскошное пальто с меховым воротником. Затем двинулся вперед, стараясь не наступить ботинком в замерзшие коровьи лепешки. Понятия не имею, как эти «мины» оказались здесь. Пристань — самое неподходящее для домашней скотины место.

— Ой, Павел Александрович, — пробормотал старый лис. — И зачем порядочным людям портить себе утреннее пищеварение видами этой клоаки? Вы могли бы поручить закупку тары управляющему. Ваш Петр вполне сносно справляется со своими обязанностями.

— Петр сейчас занят другими делами, Соломон Маркович, — ответил я, двигаясь за Блауном след в след. Мы шли к массивным, окованным железом дверям конкретного пакгауза. Видимо, еврей и тут отлично славливается. Точно знает, куда нам надо. — К тому же, вопрос упаковки слишком важен. Нельзя наливать водку «Арсеньевскую» в кривые китайские жбаны с пузырями на стекле. Товар элитный, значит, и выглядеть должен соответственно. Покупатель сначала платит за красивую обертку, а уже потом оценивает содержимое. Пьянковские штофы — идеальный вариант, но хочу лично в этом убедиться.

— Арсеньевская? — Соломон оглянулся через плечо, посмотрел на меня внимательно. — Что ж, пожалуй, название подходящее. Ваша фамилия сейчас достаточно громко звучит по всему Харбину.

Мы добрались до нужного склада, вошли внутрь.

В помещении царил полумрак. Свет пробивался лишь сквозь узкие зарешеченные окна под самым потолком. Воздух казался густым, пропитанным кисловатой прелостью ферментированных бобов и въедливой сыростью. Я непроизвольно сморщил нос и пару раз чихнул. Абсолютно раздражающий запах.

В самом складе тоже кипела активная «муравьиная» жизнь. Здесь трудилась целая артель китайцев. Рабочие с глухим уханьем перекатывали пузатые дубовые бочки, наполненные соевым маслом. Чуть в стороне кули грузили на двухколесные тачки необъятные джутовые мешки. Желтоватые зерна сои то и дело просыпались сквозь прорехи прямо на истоптанный земляной пол. Этой суетой, потрясая бамбуковой тростью и выкрикивая команды, руководил худой надсмотрщик.

Фабрикант использовал пакгауз по прямому назначению: соевое производство ожидаемо отвоевало лучшие места. Однако и наследие прежних хозяев никуда не делось. Оно ютилось в дальней части помещения. Там, за баррикадами из мешков, огромное пространство от пола до стропил занимали штабеля потемневших деревянных ящиков, покрытых пылью.

Навстречу нам от небольшой конторки в углу отделилась плотная фигура. С первого взгляда становилось понятно, что это не обычный работник. Скорее похож на управляющего. Слишком у него сытый и довольный вид. Круглое, лоснящееся лицо, бегающие глазки-бусинки, поверх традиционного шелкового халата надета стеганая безрукавка.

— На ловца и зверь бежит… — тихо высказался Соломон Маркович. — Нам повезло, князь. Мы застали на месте самого хозяина.

Соевый фабрикант приблизился на расстояние вытянутой руки, изобразил вежливый, но неглубокий поклон. Ровно настолько, чтобы выказать уважение. В первую очередь Блауну. Его китаец явно узнал. Затем взгляд владельца склада быстро скользнул ко мне. Задержался на бобровой шубе, просканировал выражение моего лица. Только после этого переместился на Тимофея.

Вид вахмистра фабриканта не очень порадовал. Об этом говорила легкая тень сомнения, мелькнувшая в глазах китайца. Он даже еле заметно, на долю секунды, оглянулся через плечо, словно хотел позвать кого-то. Например, охрану. Чего уж скромничать, мой пластун и правда выглядит как человек, способный за минуту свернуть шею самому фабриканту, его работникам и разнести здесь все к чертям собачьим.

— Рад приветствовать, господин Фухай, — кивнул хозяину склада Соломон. — Позвольте представить, — еврей указал рукой в мою сторону, — князь Павел Александрович Арсеньев.

— Доброе утро, уважаемые господа, — ответил китаец на вполне сносном русском. Его лицо сохраняло невозмутимое выражение, хотя моя фамилия ему явно была знакома. Когда Блаун ее произнес, у фабриканта слегка округлились глаза. Буквально на мгновение. — Чем могу быть полезен столь уважаемым гостям?

— Нам нужно стекло, которое осталось на вашем складе от прежнего владельца, — с ходу заявил Соломон Маркович.

Еврей, не дожидаясь ответа китайца, спокойно двинул вперед. Просто обошел хозяина, промаршировал мимо рабочих и с совершенно невозмутимым видом направился к интересующему нас товару. Остановился возле первой колонны. Там, рядом с основной массой тары, стояла пара открытых ящиков.

Мы дружно прошли вслед за Блауном, который времени даром не терял. Он наклонился, выудил из древесной стружки бутылку, поднес ее к полосе света. Тяжелое, толстое стекло с четкими гранями. На донышке — дореволюционное клеймо Пьянковых. Форма строгая, лаконичная. Настоящая классика.

Тара действительно шикарная. В девяностые за такую партию производители паленой водки удавились бы.

Опустив штоф обратно в стружку, ростовщик повернулся к хозяину.

— Весь объем в таком состоянии? Сколько здесь ящиков?

Господин Фухай сложил пухлые губы бантиком, притворно вздохнул.

— Стекло прекрасное, господин Блаун. Редкое качество. Сейчас в Харбине такого не делают. Здесь ровно двадцать тысяч бутылок. Я берег их для особого случая. Планировал разливать лучший соевый соус для отправки в Мукден. Сами понимаете, столь ценная тара требует соответствующего применения.

Я мысленно усмехнулся. Соевый соус в водочных граненых штофах? Какая дешевая азиатская разводка. Фабрикант набивает цену, пытаясь продать то, что ему сто процентов не нужно.

— И какова цена за этот… бесценный резерв для мукденского соуса? — сарказма в моем голосе хватило бы на троих.

Китаец выдержал театральную паузу, словно готовился расстаться с чем-то неимоверно дорогим его сердцу.

— Три тысячи иен за всю партию. Исключительно из уважения к господину Блауну, который привел вас ко мне.

Тимофей за моей спиной выразительно хмыкнул. Вахмистр в коммерции разбирался слабо, но даже он понял — нас откровенно пытаются надурить. Три тысячи за пустую, никому не нужную посуду — это форменный беспредел.

Органически не выношу, когда из меня пытаются делать лоха. Захотелось взять этого пухлого сказочника за шкирку, приложить пару раз сытой физиономией о кирпичную стену и популярно объяснить принципы ценообразования на брошенное имущество.

Соломон Маркович мгновенно оценил мою реакцию на столь «выгодное» коммерческое предложение. Ростовщик, будучи чертовски умным человеком, сообразил сразу — князь Арсеньев изволит гневаться. Наше недолгое, но плодотворное партнерство уже научило еврея, что бывает в таких случаях.

Он шустро переместился вперед, встал так, чтобы не загораживать меня от фабриканта, иначе это выглядело бы как неуважение, но в то же время, чтобы не дать разгореться скандалу. Лицо старого еврея лучилось такой безмятежной добротой, что сразу становилось понятно: господин Фухай рискует остаться не только без пьянковского стекла, но и вообще без штанов. В переносном, конечно, смысле. Я тоже научился считывать реакции Блауна.

— Ой, господин Фухай, дорогой вы мой человек… — запел Соломон Маркович бархатным, вкрадчивым голосом. — Три тысячи иен. Какая красивая, круглая цифра. Она звучит как музыка! Жаль только, что эта музыка играет на похоронах вашего благоразумия.

Фабрикант напрягся, быстро зыркнул на Тимоху. Убедился, что тот стоит не двигаясь, облегченно выдохнул. Затем глянул на меня и после снова переключился на Соломона.

Китаец, конечно, та еще жадная сволочь, но точно не дурак. Ласковые интонации ростовщика его не обманули. Наоборот — слегка напугали. Видимо, фабриканту приходилось уже иметь дело с Блауном.

Учитывая, что в первую очередь китаец оценил позицию и настрой Тимохи, подозреваю, эти дела решались каким-то радикальным образом. Не удивлюсь, если Соломон в особо серьезных «переговорах» пользуется услугами той же Триады. Например, когда нужны весомые аргументы в виде тычков под ребра.

— Господин Блаун, товар стоит своих денег. Вы сами знаете… — запричитал Фухай.

— Я знаю, что вы держите меня за идиота, — перебил его Соломон. Выражение лица ростовщика изменилось в одно мгновение. Как и голос. Больше не было ни доброты, ни благодушия. — Это делает мне больно, дорогой друг. Вы говорите за соевый соус? Прекрасно. Понимаю. Но… скажите, глубокоуважаемый Фухай, ваш кузен из таможенного управления, господин Вэй, уже решил проблему с той неучтенной партией бобов, которая чудесным образом растворилась по дороге из Чанчуня на прошлой неделе? Маршал Цзолинь, как мне шепнули весьма осведомленные люди, крайне ревностно следит за налоговыми квотами. Ему сильно не по душе, когда кто-то пытается нагреть свой карман за казенный счет.

Китаец побледнел. Так же резко, как изменился настрой Соломона. Глазки-бусинки тревожно забегали, упитанные щеки грустно опустились вниз.

— При чем здесь мой брат? — выдавил фабрикант, теряя остатки уверенности. — Это стекло…

— Стекло вам совершенно ни к чему, — ростовщик снова без малейшего пиетета оборвал китайца. Затем подошел к нему вплотную, похлопал по плечу. — Видите ли, мой друг, мы все прекрасно понимаем, что тара Пьянковых не подходит для соуса. Для вас это — хрупкий, но тяжелый мусор. Он занимает место, которое вам сейчас ой как нужно. Вы ведь ждете состав с зерном, верно? Насколько мне известно, буквально завтра. И куда вы будете разгружать это зерно? Под открытое небо? Знаете, господин Фухай, для меня ситуация выглядит следующим образом — это вы должны заплатить нам за то, что мы поможем освободить склад. Но!

Соломон Маркович резко вскинул руку, поднял вверх указательный палец.

— Заметьте, я и мой партнер ведем себя чрезвычайно вежливо. Пришли, договариваемся, готовы предложить разумную цену.

Блаун сокрушенно вздохнул, развернулся вполоборота, разглядывая штабеля ящиков.

— И знаете, что еще меня беспокоит? Недавно муниципалитет выпустил новые предписания по пожарной безопасности складских помещений. Вы читали? Строжайшие правила. Деревянные перекрытия, горы старой стружки в ящиках… Спичка упадет — полыхнет до самого неба. Боюсь, инспектор Линь, с которым мы вчера пили чай, будет вынужден выписать вам колоссальный штраф. А может, и вовсе опечатает пакгауз до устранения нарушений. Это же такие убытки. Страшно подумать. Кстати…

Соломон Маркович снова посмотрел на китайца. Подался вперед, понизил голос и доверительно продолжил:

— Пожар возникает мгновенно. Вы знали? Достаточно однажды ночью случайному прохожему разлить возле вашего склада немного масла. Ой вей… — ростовщик покачал головой. — Будет очень жаль, когда вы останетесь безо всего…

Лоб Фухая покрылся испариной. Намек ростовщика был прозрачнее пьянковского стекла. Соломон элегантно, без единого ругательства или крика, загнал китайца в угол. Упоминание махинаций с налогами и прямая угроза натравить пожарную инспекцию сделали свое дело. Ну а откровенный намек на «случайный» пожар закрепил успех. Фабрикант понял: если он упрется, еврей играючи пустит его по миру.

— Две тысячи… — хрипло пискнул хозяин склада, вытирая лоб рукавом халата.

Соломон Маркович укоризненно цокнул языком.

— Господин Фухай, ну что с вами делать? Вы опять расстраиваете старого больного человека. Пятьсот иен. За всю партию целиком. Освобождаете место под свои бобы, избавляетесь от пожарной угрозы, а я забываю дорогу к инспектору Линю. И могу с уверенностью пообещать, что в ближайшие полгода у вас вообще ничего не случится. Если, конечно, сами не натворите дел. Соглашайтесь, пока я не вспомнил еще какую-нибудь печальную историю из жизни ваших родственников.

Китаец сдулся окончательно. Плечи его поникли, вся спесь улетучилась. Остался лишь животный страх перед влиянием серого кардинала Харбина.

— Пятьсот… Я согласен, господин Блаун, — пробормотал он, глядя в пол. — Только ради нашей дружбы и вашего прекрасного самочувствия.

— Вот и чудненько! — Соломон расплылся в счастливой улыбке, довольно потер ладоши. — С вами всегда приятно иметь дело, господин Фухай. Князь…

Ростовщик посмотрел на меня, сделал широкий жест в сторону соевого фабриканта.

— Посмотрите, какой хороший человек наш друг. Широчайшая душа у него. Он ведь понимает, что нам не только нужен сам товар, нам нужны люди, которые его доставят. Искать телеги, грузчиков… Это такая морока. Кули господина Фухая прямо сейчас аккуратно загрузят ящики на его же подводы и привезут их к вам на лесопилку. Бесплатно, разумеется. В качестве благодарности за нашу многолетнюю дружбу. И за возможность познакомиться с одним из самых известных людей Харбина…

Ростовщик снова наклонился к китайцу.

— Вы же знаете, насколько громко сейчас звучит имя князя Арсеньева. Цените возможность заполучить его хорошее отношение. И поверьте, — еврей многозначительно усмехнулся. — Плохое отношение князя Арсеньева вы вряд ли переживете…

Соевый фабрикант бросил в мою сторону испуганный взгляд, обреченно кивнул. Возражать он больше не смел.

Я стоял молча, наблюдал за виртуозной игрой Соломона и мысленно аплодировал. Блестящая работа. Идеальный шантаж, упакованный в бархатную обертку чисто еврейской вежливости. Старый лис в очередной раз доказал свою полезность на двести процентов.