Глава 20

Разговор с Селивановым меня вполне удовлетворил. Хуже всего ожидание и незнание, а так — процесс пошел, уже хорошо. Даже настроение как-то улучшилось. По этому поводу решил сделать что-нибудь полезное, например, проведать Тимоху.

Надо признать, отсутствие вахмистра в моей жизни ощущалось очень сильно. Во всем. Встречи, бытовые мелочи — раньше пластун одним своим существованием снимал ряд проблем. Теперь же приходилось выкручиваться.

В лазарете стояла тишина, которую нарушал лишь тихий треск поленьев в буржуйке. В коридоре было пусто. Ни Лебедева, ни Шэня я не увидел. Видимо, Тимофею настолько полегчало, что доктор не побоялся оставить его одного.

Я тихонько проскользнул в палату.

Пластун лежал на койке, укрытый одеялом до груди. Услышав шаги, приподнял голову. Щёки у него были все ещё впалые, кожа серая — с утра ничего особо не изменилось. Но взгляд стал другим. Живым.

— Павел Саныч.

Голос Тимофея звучал пока еще слабо.

Я подошел к кровати, присел на табурет.

— Как ты?

— Все хорошо, ваше сиятельство. Шэнь опять какой-то дряни принёс, велел глотать. Не знаю, чего он туда мешает, но силы возвращаются.

Что старый китаец мешает в свои отвары — вопрос отдельный. Подозреваю, этот секрет у деда не выпытать даже под страхом смертной казни. Но факт остаётся фактом: человек, которого позавчера можно было записывать в покойники, сегодня разговаривает и выглядит вполне бодро.

— Значит, глотай молча и не морщись, — усмехнулся я, — Шэнь в этом деле понимает больше, чем мы с тобой вместе взятые.

— Так кто же спорит, ваше сиятельство. Только больно его пойло противное.

— Это да. Сам пробовал, знаю. Слушай, Тимоха… По крестинам всё решено. Через три дня проведем. В воскресенье. И ты, брат, к этому времени должен встать. Хоть на пять минут, хоть держась за стенку, но встать. Шаховская сказала, без тебя все это мероприятие утратит половину значимости. Я с ней согласен. Понял?

Тимофей приподнял голову от подушки. У него даже лицо как-то посветлело.

— Понял, Павел Саныч. Встану. Слово даю.

— Вот и договорились.

Ставки в этом деле я поднял вполне сознательно. Когда-то давно, в прошлой жизни, в Москве меня один хирург научил простой вещи: раненому мужику нужна причина. Не бульон, не микстура и не сочувствие в глазах медсестры, а конкретное дело, которое без него не сделается. Тимохе такую причину я только что выдал.

Хотел уже уходить, когда вахмистр вдруг задал вопрос, на который точно расчета не было:

— Павел Саныч. А что ж не рассказываете новости? Говорят, Соломон Маркович с дочкой приезжали?

Я замер, посмотрел на пластуна внимательно.

— Кто доложился?

— Матрёна бульон приносила. Бормотала чего-то. Мол, гости важные были, и барышня красивая про меня спрашивала. Я поначалу решил — блазнится. А после Шэнь заходил, увидал, что мучаюсь в догадках, и подтвердил. Приезжала.

Ну и разведка у нас. Токуму Кикан со своими шпионами может расслабиться и идти учиться к кухаркам. Раненый, который лазарета не покидает, ухитрился заполучить информацию из двух источников сразу.

— Ой да ну, — усмехнулся я. — Было дело. Приезжала Рахиль Соломоновна. С вареньем малиновым, с пирожками. Хотела тебя навестить, да Сергей Петрович грудью встал в дверях. Пригрозил напоить касторкой всякого, кто полезет к болящему.

Тимофей качнул головой, тихо хмыкнул.

— Строгий у нас доктор.

— Строгий. Сказал, варенье можно приносить не раньше, чем через неделю.

Снова помолчали. Вахмистр смотрел куда-то мимо меня, в холстину.

— Ну а сама-то она как? — спросил тихо, будто через силу.

— Хорошо она, Тимофей, — Я положил ладонь вахмистру на предплечье, — Ты же понимаешь, что Блаун столь трогательную заботу со стороны дочери не оценил. А главное — он насторожился. Теперь не успокоится, пока не выяснит, в чем дело. Придется тебе, Тимоха, ответ перед рассерженным отцом держать. Не могу сказать, что меня вся эта ситуация радует, но… В любом случае буду на твоей стороне. Если надумаешь, поедем к Соломону свататься. Не уверен, что еврей это сватовство переживет, однако так скажу. Твое счастье для меня важнее предрассудков и условностей.

Пластун на мгновение прикрыл веки, потом снова посмотрел мне в глаза.

— Спасибо, Павел Саныч.

— Спи, Тимоха. Выздоравливай.

Вышел из комнаты, прикрыл ширму и направился к дверям.

На улице уже плотно легла ночь. Керосиновые фонари на столбах горели ровно, только чуть подрагивали от мороза.

Селиванов возился у складских дверей с амбарным замком. Похоже, Бессонов успел передать управляющему мое распоряжение насчет хранения товара.

— Пётр, —окликнул я его, — Как Гастон появится — вели, пусть ко мне сразу идет.

— Понял, ваше сиятельство.

— И ещё. Найди Манью прямо сейчас, передай ей одно слово — полночь. Она сама всё поймёт.

— Сделаю, Павел Александрович. Прямо сейчас.

Управляющий даже бровью не повёл. Вот за что я ценю Селиванова — у него есть редчайшая способность не задавать вопросов, ответы на которые ему знать не положено.

Кивнул Петру, мол, молодец, мужик, двинулся дальше.

В конторе поднялся на второй этаж, скинул шубу прямо на топчан, уселся за стол. Пододвинул чернильницу, взял чистый лист и начал набрасывать список дел на ближайшие дни.

Деньги для Чжао. Две с половиной тысячи даянов, и желательно не одной кучей, а по-человечески, с разделением по двум заказам. Разговор с Соломоном Марковичем по деталям поставки Ковальскому. Крестины. И по каждому пункту куча нюансов.

Посмотрел на получившийся перечень, мысленно усмехнулся. Убийство есаула, похищение человека, поставка спирта и таинство крещения младенца — всё в одном столбике, аккуратным почерком. Хорошо, что этот листок никто, кроме меня, не увидит. Прямо записки маньяка какие-то.

Прошло минут двадцать. Может, чуть больше.

С улицы раздался знакомый скрип — открывались ворота. Я поднялся, подошёл к окну, отодвинул занавеску на пару пальцев.

Во дворе стоял наёмный извозчичий экипаж. Не наш. Из него неспешно выбрался Михаил, кивнул вознице, расплатился. Извозчик развернулся и покатил обратно к воротам.

Грузин постоял с минуту у крыльца, глядя себе под ноги. Просто стоял и смотрел в снег, будто мысленно решал какую-то задачку. Потом двинулся к конторе.

Я отошёл от окна, чтобы он меня не заметил.

Спускаться навстречу и лезть с расспросами не стал. Не тот момент. Рано пока.

Через минуту услышал, как Михаил поднялся по лестнице и прошёл по коридору к своей комнате. Тихо прошел, но в то же время не таясь. Ну что ж… посмотрим.

Сел обратно за стол. Снова занялся писаниной. Теперь уже по более важному вопросу. Попытался прикинуть план своих действий на ближайший год, до момента отплытия в Шанхай. Прежде об этом только думал, а теперь захотелось прописать каждый пункт со всеми нюансами. В итоге за полчаса исчеркал всю бумагу стрелочками, схемами и цифрами.

Свеча подгорала, оплывая на подсвечник кривым восковым языком. Заменил её на свежую, прикурил от старой. Лампу зажигать не стал. Подкинул полено в буржуйку, послушал, как оно занимается. Больше заняться было нечем, разве что распланировать ещё дела.

Внизу тихо стукнула входная дверь. Потом послышались шаги, медленные, но уверенные. Знакомая походка.

Через мгновение раздался стук в дверь. Три коротких удара.

— Войдите, — ответил я негромко.

Створка открылась. На пороге появился Гастон.

Мокрая шапка, снег на плечах, воротник пальто поднят до самых ушей. Щёки красные от мороза. Судя по виду, французу пришлось немало погулять по улице.

— Mon prince, — кивнул он.

— Заходи. Садись.

Танкист снял шапку, отряхнул её о колено, повесил на спинку стула. Скинул пальто, устроился напротив меня.

— Ну что, князь, — произнёс спокойно, будто речь идет о погоде. — Расскажу как есть. А ты потом сам решай, что с этим делать.

Я откинулся на спинку кресла. Приготовился слушать.

По одной фразе Гастона стало ясно — готового вердикта не будет. Он разложит по фактам, а выводы оставит мне. И это, между прочим, признак человека, которому можно доверять серьёзные поручения. Дураки всегда приносят готовое мнение. Умные приносят информацию.

— Bon. Начну по порядку. Твой Михаил вышел часов около восьми. Пешком. Добрался до угла Артиллерийской, там взял извозчика. Я тоже взял, велел ехать следом, но не близко. Михаил отпустил свой экипаж на Китайской. Потом вошел в кафе. Небольшое, приличное. «Волга». Заведение средней руки, куда по вечерам стягиваются коммивояжёры, младшие чиновники, приезжие из Мукдена и Владивостока. Место, где можно встретиться и спокойно поговорить, ни на кого не оглядываясь.

Француз помолчал немного, потом продолжил.

— Я пару минут погулял неподалеку, затем вошёл следом. Твой князь выбрал столик у стены, спиной к залу. Заказал что-то поесть и вино. Я сел через два стола, за колонной. Тоже заказал. Развернул газету, будто читаю. Смотрел через край. Минут десять он ждал. Потом вошёл мужчина. Voilà. Не китаец. Европейский вид. Лет тридцати пяти или сорока, точно не скажу. Невысокий, сухопарый, чернявый. Волосы аккуратно подстрижены. Бородка узкая. Не борода, а такая… — Гастон провёл пальцами по подбородку. — Comme un espagnol… Как у испанца.

— Одежда?

— Приличная. Comme il faut. Тёмное пальто, шляпа. Не бедный, но и не богач. Господин с положением, только положение у него небольшое. Я бы сказал — мелкий чиновник.

— Национальность?

— Non. Не скажу. — Танкист покачал головой. — Не китаец, но и не такой как ты. По-русски говорил или нет — не слышал, я сидел далеко. Они слишком тихо беседовали. Разговор tranquille, без спора. Михаил говорил больше, тот слушал. Иногда кивал.

— Они обменивались чем-нибудь?

— Oui. В самом конце. Князь достал из внутреннего кармана свёрток. Не толстый, средний. Как большой конверт или тонкая книжка. Протянул тому человеку. Больше ничего. Rien. Затем оба поднялись, вышли на улицу. Попрощались и разошлись. Твой поймал извозчика, поехал к мосту. На лесопилку, я так понял. C’est tout. Ехать за ним смысла не было.

Гастон снова сделал паузу.

— Et alors, я подумал. Если тот незнакомый человек важный, надо смотреть, куда он пойдёт. Может, узнаю больше. Поэтому пошёл за ним, а не за Михаилом.

— Правильно подумал. И?

— Он взял извозчика. Поехали через мост, дальше по Большому проспекту, в сторону Нового Города. Вышел не на самом Проспекте. Раньше. У переулка. Потом углубился в квартал. Улицы там узкие, но чистые. Приличные. Дошёл до двухэтажного дома в глубине двора. Кирпичный, с флигелем.

— Дом запомнил?

— Bien sûr. — Танкист усмехнулся. — Обижаешь, князь. Я его отметил. Найду ещё раз, если надо. Постоял, посмотрел. Никто больше не входил и не выходил. Решил, что на сегодня хватит. Дорога вышла долгой. Мороз, ноги замёрзли. Quel froid.

Француз пожал плечами, будто извинялся за собственные конечности.

— Вот и вернулся с опозданием, mon prince. Pardon.

— Никаких «прости». Правильно сделал, что пошёл за вторым. Это дорогого стоит.

Итак. Что мы имеем.

Михаил вышел в город, якобы из-за смерти знакомого. В итоге поехал в кафе, точно не для того, чтобы предаться горю. Получается, Манджгаладзе соврал. Да, это вроде бы мелочь, но как правило из таких мелочей все и складывается. Кроме того, он же не идиот, чтобы бежать прямиком к Бао. Этот человек, с которым состоялась встреча, может быть связным или посыльным.

— Сам-то что думаешь? — спросил я Гастона. — Не прошу выносить вердикт. Интересует только твое видение ситуации.

Танкист помолчал, затем ответил спокойно, рассудительно:

— Скажу, как понимаю. Быть точным не могу, князь. Люди в моей жизни творили разное и разными способами. Но одно знаю наверняка. Кто передаёт секрет врагу — делает это быстро. На углу, возле стены, у выхода. А тут просто сидели за столом, с вином. Долго. Похоже на дело, которое надо было обсудить. Какое дело — не знаю.

В словах француза присутствовала логика.

— Ещё что заметил?

— Твой князь был спокоен. Не нервничал. Не оглядывался. Не смотрел, кто рядом сидит. Если человек делает измену, он проверяет. Всегда проверяет. Твой не проверял ни разу. — Француз развёл руками. — Может, глупый. Может, не измена. Решай сам, mon prince.

— Спасибо, Гастон. Ты сегодня мне очень помог.

— Всегда можешь рассчитывать на меня, князь.

— Иди на кухню. Скажи Арине, чтобы накормила тебя как следует. Мясо, щи, что там осталось.

Танкист кивнул, поднялся и начал натягивать пальто.

— Знаешь, что… — остановил я его взмахом руки, — Ешь плотно, но не до отвала.

Мне вдруг подумалось, что в сегодняшней вылазке француз не помешает. К тому же, он в доме Хлынова уже был один раз.

Танкист замер, приподнял одну бровь.

— Значит, ночь не кончилась, mon prince.

— Не кончилась. Сегодня снова идём в тот дом. Тем же путём.

Гастон вернул пальто на спинку стула — будто и не собирался никуда уходить. Опустился обратно.

— Кабинет купца, — произнёс он. Это был не вопрос, а утверждение.

— Верно. В прошлый раз мы не успели найти кое-какие документы. Они мне нужны. Манью уверена, что тайник именно там, и я склонен ей верить.

— Сколько нас?

— Трое. Ты, я и девчонка. Все точно так же.

— Время?

— Выходим в полночь.

Гастон снова поднялся со стула, взял пальто. У самой двери остановился, повернулся вполоборота.

— Mon prince. Один вопрос всё-таки задам.

— Задавай.

— Китайская мадмуазель. Уверен, что ей можно доверять? Я не вникаю в твои дела, но понял, что дом принадлежит одному японскому майору. Кем является майор, мне тоже известно. Всему Харбину известно. Ты веришь этой Манью настолько, чтобы дергать тигра за усы?

— Верить людям на слово — занятие для гимназисток. — Ответил я, — Верить надо в расчёт. Мы ищем бумаги, которые нужны мадмуазель сильнее, чем мне. Для меня они — хороший козырь и выгода. Для неё — единственная возможность остаться живой, когда майор Хондзё решит, что она больше ему не нужна. Пока тайник не найден, Манью будет тащить нас туда на своём горбу и молиться, чтобы мы не свернули с полдороги. Вот это гарантия. А клятвы и честные глаза — это не гарантия, это театр. В остальном… ты прав, что не лезешь в мои дела. Они бывают опасными.

Гастон подумал, кивнул.

— А когда найдёте эти бумаги? — спросил он, проигнорировав мои слова об опасности.

— А когда найдём — тогда и посмотрим, кто чего стоит.

— Bon, — француз усмехнулся одними уголками губ. — Понятно. Тогда я буду рядом и буду смотреть за ней. Всегда.

Танкист сделал какой-то замысловатый жест рукой, будто собирался отвесить поклон, и удалился. Дверь за ним затворилась мягко, без стука. В общем-то, разговор у нас получился весьма продуктивный.

Я побестолковился еще около часа, потом начал готовиться к вылазке. Одежду выбрал соответствующую. Тёмные штаны, мягкие сапоги, толстый чёрный свитер, поверх — короткая овчинная безрукавка. Ничего звенящего, ничего блестящего. «Маузер» сунул за пояс, взял свечу и коробок спичек. После того, как закончил все приготовления, вышел на улицу.

Двор к полуночи вымер. Мороз решил проявить себя всерьёз, снег под подошвами не скрипел, а трещал, будто ломали сухой хворост. Фонари горели через один — Селиванов экономил керосин, на ночь оставлял только парочку рабочих, и правильно делал. У ворот темнела неподвижная фигура часового. Все как положено.

Гастон ждал у крыльца. Стоял, сунув руки в карманы, смотрел куда-то поверх забора. Услышав мои шаги, повернул голову, молча кивнул. Через минуту из темноты вынырнула Манью.

Мы не стали тратить время на разговоры, хотя, уверен, уж кому-кому, а китаянке точно хотелось задать несколько вопросов. Относительно сегодняшнего представления в кабинете, которое я устроил для Михаила. Однако девчонка решила, видимо, повременить с выяснением отношений. Или не хотела ругаться в присутствии Гастона.

Мы цепочкой двинулись к лазарету, проскользнули внутрь. В пакгаузе стояла тишина. Возле палаты Тимофея, на стульчике, снова дремал Шэнь. На наше появление он никак не отреагировал. Либо так крепко спал, либо решил проявить благоразумие.

Миновали палаты, добрались до прежней комнаты Манью, проскользнуди внутрь.

Гастон прикрыл за нами дверь. Китаянка опустилась на колени, поддела фальшивую половицу, потянула щит вверх.

— Сегодня в доме Хлынова будет спокойно, — сказала вдруг Манью, не оборачиваясь. — Майор уехал вечером и до утра не вернётся.

Я замер рядом с девчонкой со свечой в руке. Только собирался ее зажечь.

Вопрос напрашивался сам собой. Откуда, милочка, тебе это известно?