Глава 6

Когда я подъехал к отделу, у служебных бобиков уже стояла девятка Синицына.

— Нормально все? — он тут же вышел мне навстречу.

— Да. Доставил Туманову домой заодно и с ее мужем познакомился, — Валерка взбледнул.

— Будут проблемы?

— У нас никаких, только работы прибавится, домой можешь не собираться. Туман с Вахтангом поехал решать.

— Сука, — Синицын недовольно дернул головой, достал сигареты и выбил одну щелчком пальца. Ему не нужно было объяснять, чем подобные разборки чреваты.

Я же вынул из кармана деньги, что мне отстегнул Туманов и, отсчитав половину, протянул Валерке.

Тот, выпустив в сторону дым, вытащил из протянутой пачки две купюры и отмахнулся от остального.

— Возьму только то, что ты мне должен был, остальное себе оставь.

— Дурака не валяй.

— Долги раздашь, да пожрать купишь. А у меня есть. Тем более, это ты с Верой Леонидовной нянчился.

— Нянчился, — я хмыкнул, это было абсолютно не то слово, которое бы характеризовало Туманову. — С такими бабами не нянчатся.

— Угу, за таких головы сносят, — мрачно отозвался Синицын. — Ты смотри, глаз не положи, а то долго не проживешь. Не нашего поля ягода, — его слова отчего-то неприятно полоснули изнутри, хотя даже в мыслях не было. Для таких обычный люд, так предмет мебели. — Сплетни ходят, что если Туман в ящик сыграет, то она на его место встанет. Так что тут необычная телка.

— Да, я уже понял. Пошли, а то чует моя жопа, скоро дернут на вызов. Кто в дежурке сегодня?

— Сомов, вроде, — отозвался Валерка и, отшвырнув в сторону остатки сигареты, вместе со мной, направился к входу.

* * *

Машины разъезжаются, Петр уезжает с ними. Провожаю их взглядом, не зная, о чем молить небеса: чтоб Туманов остался жить, или чтобы мечты Никояна сбылись. Ёжась от прохладного воздуха, отдав указания оставшимся парням, я разворачиваюсь и иду в дом, прекрасно понимая, что никаких молитв не будет. Не в этой жизни. Я очередной раз полностью положусь на судьбу, потому что судьба-сука, и есть тот единственный бог, которому плевать на все наши расклады и мольбы.

Есть ли вариант того, что Петр не вернется живым? Разумеется. Он давно ходит по краю, опасно балансируя. И каждый день, выходя из дома, рискует жизнью. Расстроит ли меня смерть мужа? Отчасти. Но я не буду рыдать у гроба, не буду рвать на себе волосы и биться в истерике. Все гораздо проще, его смерть – это мой приговор. Потому как весь объем его дел и вся свора его врагов напрямую передут ко мне. А я жить еще хочу и под толщу земли в свои двадцать восемь не собираюсь. Поэтому я расстроюсь, если его убьют. У всего есть причина и следствие, а глупые молитвы пусть останутся тем, у кого есть иллюзии. У меня их нет. Поднявшись к себе в комнату и стянув с тела надоевшее платье, направилась в душ. Холодный. Отрезвляющий. Возвращающий душевное равновесие.

Ночь оказалась непростой. Поспала я мало. Было около двух часов, когда меня разбудил шум заезжающих во двор машин, хлопки дверей, мужские голоса. Поднялась с постели и выглянула в окно, окончательно убеждаясь, что время для сна закончилось. Задернула занавеску, сбросила с себя шелковую сорочку и прошла к шкафу, чтобы достать и натянуть на себя шорты и футболку.

Последующие два с половиной часа я латала раненых парней на собственной кухне. Тяжелых не было, поэтому Ованеса Германовича – прикормленного хирурга никто не привез, и я все делала сама. Петр сидел тут же, обсуждая с Олегом итоги встречи с Никояном и на нем, не было ни царапины.

Закончив с последним, я налила себе полную чашку чая и, не произнеся ни слова, вышла из кухни. Если бы кто-то меня сейчас спросил: чего я хочу? Я бы не раздумывая ответила, чтобы все это закончилось, все эти перестрелки, раненые, убитые, бессонные ночи и смерть, которая, казалось, навсегда поселилась на нашем пороге.

Обхватив чашку руками, я замерла у окна в своей комнате, наблюдая, как восходит из-за горизонта солнце, красным заревом украшая небо, и всеми силами игнорировала тупую, ноющую боль в висках.

Петр почти бесшумно вошел в спальню, остановился за моей спиной и, обняв, мягко притянул меня к себе.

— Устала?

Я кивнула и сделала очередной глоток чая.

— Что ты об этом всем думаешь? — спросил и зарылся носом в мои волосы.

— Думаю, что ты поспешил. Зря вы Вахтанга завалили. Он хоть и отбитый, но с ним еще можно было договориться. Хрупкий мир — но все же.

— Там без вариантов было.

— С его братом ты уже не договоришься, тот, по сути, намного кровожадней и на дури плотно сидит, психика конкретно просажена, он часто на измене, и в этих приступах творит конкретную дичь, от которой волосы дыбом встают.

— С Равилем будет непросто. Но Васнецов обещал с ним замять вопрос.

Васнецов был на таком же положении как Туманов и они дружили, но я понимала, что дружба эта, была до тех пор, пока их интересы не пересекались.

— Твой Васнецов только фантик от конфеты может замять. Равиль с Вахтангом гнали вместе дурь, на них весь трафик держится, и Ваха в их дуэте был самым адекватным, еще прислушивался к старшим, и к тем, с кем делил бабки. А Рава никого слушать не будет, поток теперь пойдет неконтролируемый, и дурь польется рекой в город, и эта река будет заполнена кровью тех, кто выступит против. Ты это и без меня знаешь.

— Выхода не было. Ваха совсем берега попутал.

— Что делать будешь?

— С армянами утром встречаемся, их тоже не устраивает позиция Равы. Будем думать.

— Уберете Равиля, начнется война за трафик. Лучше к старшим идти. Совета спросить.

— Ты меня на поклон отправляешь?

— Это, на мой взгляд, единственный вариант обойтись малой кровью. Старшие, почувствовав угрозу, сами уберут Раву и назначат отвечающего за трафик, с их словом не станут спорить, не пойдут против, а если пойдут, то будут задавлены. Тебе проблем меньше. Подумай над этим.

Он крепче обнял и прижал меня к своей груди.

— Боялся, что не вернусь сегодня к тебе, — произнес тихо, и его губы скользнули по моей шее, захватывая кожу, оставляя дорожку жадных поцелуев. — Сладкая. Люблю тебя безумно, блядь. Ни одну бабу так не любил, ни одна мне так голову не кружила. Сука ты, Верка. Холодная, как кусок вечной мерзлоты, а меня все равно к тебе тянет, как помешанного. Порой, кажется, убил бы, а остываю и как кот бездомный к тебе иду. — Я поставила чашку с недопитым чаем на тумбу, и Петр развернул меня к себе. — Что мне сука сделать, чтобы ты хоть раз на меня с нежностью посмотрела? — обхватил ладонями лицо. — Что? Ты скажи, я сделаю. Наизнанку вывернусь и сделаю. Скажи, Вер. — Он коснулся лбом моего лба и закрыл глаза, а я молчала.

— Вер, — чуть отстранился, заглядывая в глаза. — Скажи хоть что-нибудь.

— Я просила меня отпустить, ты не отпустил. А больше я ничего не хочу, — произнесла тихо. Мне не надо было смотреть в его глаза, чтобы знать, что в них сейчас плескалась боль. — Но я знаю, что не отпустишь. — Иногда мне и правда верилось в то, что он меня любил.

— Я не могу.

— Тогда не обещай, что сделаешь все.

— Хочешь на море? В штаты? Заграницу? Куда хочешь? Хочешь бутик тебе куплю, салон? Шмоток дорогих? Ты только скажи, Вер, — он шептал это между поцелуями, которыми покрывал мое лицо, шею, грудь, шептал нежности и обещания, когда снимал с меня одежду, когда укладывал на кровать. А я просто принимала, не сопротивляясь, но и не проявляя активности. Мне от него ничего не нужно было, потому что я его никогда не любила.