Глава 22

Свадьба в империи – процедура не то чтобы очень скучная, но невероятно утомительная, особенно для молодоженов. В моем старом мире на их долю тоже доставалось немало испытаний, но здесь, на Тальраме, заключение брака являлось событием не только ответственным, но и по-настоящему священным. Поэтому начиналось оно с первыми лучами солнца, а заканчивалось глубоко за полночь.

Ночь накануне свадьбы молодые проводили в специально отведенных помещениях городского храма. Совершали несколько омовений, в том числе водой из храмового фонтана. Усиленно молились. Морально готовились. А рано утром появлялись в главном зале и, преклонив колени перед ликами своих богов, выслушивали долгую-предолгую молитву сперва в исполнении жреца, а затем уже и друг друга. Там же, в храме, совершалось, собственно, таинство брака, но прежде чем жрец объявлял брачующихся мужем и женой, примерно в полдень таинство останавливалось и молодым полагалось ровно на два часа остаться наедине. На это время двери храма закрывались. Из зала выходили даже жрецы. Молодую пару оставляли абсолютно без присмотра, но вовсе не затем, о чем вы подумали: перед заключением священного союза жениху и невесте давали время исповедаться. Перед собой и перед богами. Каждому на это выделялся ровно час. И считалось, что после такого душевного стриптиза молодые узнавали друг о друге все то тайное, сокровенное и подчас не очень хорошее, о чем обычно люди не говорят.

Так сказать, последняя попытка одуматься. Возможность избежать серьезной ошибки, расплачиваться за которую паре придется всю оставшуюся жизнь. Считалось, что чем искреннее будет это взаимное обнажение душ, тем крепче и плодотворнее получится союз. Только после этого, если никто не произносил слов отказа, вернувшийся жрец заканчивал обряд, руки молодых обвязывали лентой из живых цветов, такие же живые венки возлагались брачующимся на головы. И в окружении почетной свиты, все это время терпеливо ожидавшей снаружи, новоявленная супружеская пара возвращалась в отчий дом. Но лишь в тот миг, как они переступали порог родного жилища, их официально принимали в абсолютно новом качестве.

Собственно, на церемонию гости собирались незадолго до этого момента – никого из них, включая ближайших родственников, в храм не пускали. А вот когда муж и жена входили в родительский дом – к каким родителям, тут уж на выбор, жениха или невесты, – тут-то их и встречали огромной толпой. И только после этого начиналось веселье.

Сегодняшняя церемония не стала исключением, хотя гости начали собираться в доме господина наместника уже с полудня. Мы с его сиятельством прибыли ближе к вечеру, когда до возвращения молодоженов времени оставалось всего ничего. Господин губернатор был страшно взволнован, встречая гостей на пороге дворца и нетерпеливо поглядывая на ведущую к храму дорогу. А когда большинство приглашенных все-таки собрались, а вдалеке показалась украшенная цветами повозка, запряженная двумя олицетворяющими благословение богов лошадьми вороной и белой масти, весь двор разразился радостными криками, а народ хлынул к распахнутым воротам, чтобы приветствовать молодых.

Я скептически поджал губы и отошел в сторонку, когда шумная, весело гогочущая и орущая здравицы толпа, окружив новоявленных супругов, хлынула обратно во дворец наместника. Сам господин эль Нур, возглавляющий шествие, буквально светился от счастья. Его единственная дочь, облаченная во что-то воздушное и зефирно-розовое, шла, разумеется, рядом. Когда мы поравнялись, она кинула в мою сторону победный взгляд, словно своими руками организовала священный союз. Но жениха я не знал, поэтому его облаченная в бело-золотой камзол фигура не привлекла моего внимания. А вот невеста, надевшая для бракосочетания ярко-алое платье, показалась мне безмерно уставшей.

Когда длинный шлейф гостей наконец втянулся в распахнутые двери, я с досадой поморщился: императора в этой толпе не было, так что с каждой минутой становилось все более непонятным, какого черта я здесь делаю. Правда, просто так развернуться и свалить отсюда было нельзя – это считалось оскорблением. Сперва следовало подойти и поздравить молодоженов, затем поприсутствовать на устроенном в их честь банкете, для которого в одном из залов уже приготовили роскошный стол. После этого следовало хоть бы один раз войти в танцевальный круг, отдавая дань гостеприимству хозяев. И вот только после этого можно было уйти, не рискуя впасть в немилость у губернатора.

Меня, правда, удержало не это, а нежелание марать доброе имя графа эль Сара. Поручившись за меня при свидетелях, он тем самым дал слово, что мы с «рино аль Каром» обязательно пересечемся. Но время шло. Кар почему-то не появился, а меня с каждой минутой все больше тяготило царящее вокруг веселье, по контрасту с которым моя хмурая рожа наверняка смотрелась неуместно.

Дождавшись своей очереди, я все же исполнил долг офицера и скупо поздравил молодых, постаравшись сделать это как можно быстрее. Новоявленный супруг, имени которого я не стал запоминать, в ответ на мои пожелания благодарно кивнул. Леди Иви отчаянно покраснела. По-моему, она вообще не ожидала меня сегодня увидеть, ну да ладно. Теперь желательно было забраться в какой-нибудь тихий угол и терпеливо дождаться появления императора.

– Добрый вечер, сударь, – вдруг мелькнуло перед моим лицом карамельно-розовое платье, и я со вздохом вымучил из себя положенную по случаю улыбку. – Как ваше настроение? Как вам праздник?

– Благодарю, все прекрасно.

– Надеюсь, вы уже поздравили невесту? – строго посмотрела на меня леди Эмильена. – И не наговорили гадостей жениху?

Я слегка удивился:

– С чего бы мне портить ему настроение?

– Ну как же, – расплылась в совершенно очаровательной улыбке леди. – Насколько я помню, вы некоторое время назад проявляли к Иви определенный интерес. Это было так мило с вашей стороны. Честно. Но, наверное, сейчас вам нелегко принимать, что в конечном итоге она выбрала другого?

Я чуть не поперхнулся. Блин, она что, серьезно?

– Кстати, как поживает ваша собака? – вдруг понизила голос дочка губернатора. – Ну та, белая? У нее все такие же страшные зубы?

И вот тогда я наконец понял, к чему были все эти странные телодвижения. Да что же тут за нравы! Стоило лишь пару раз побеседовать с симпатичной девушкой, как меня тут же записали в ухажеры. В свой последний визит в столицу мы по чистой случайности снова пересеклись с Иви, и я даже имел неосторожность сделать ей совершенно невинный комплимент. Сразу после этого Эми, которой я в тот вечер уделил гораздо меньше внимания, начала вести себя несколько отчужденно. После чего, похоже, кто-то с какого-то перепугу решил, что мне есть дело до ее близкой родственницы!

Так вот откуда в голове у графа возникли опасные иллюзии… И вот кто деликатно намекнул ему во время нашего последнего визита в Трайн, что грядущая свадьба леди Иви может серьезно испортить мне настроение. Судя по тому, как испугалась девчонка, ей тоже какой-то доброхот успел напеть эту ересь. Более того, судя по блеску глаз леди Эмильены, она и сейчас свято верила в свою правоту. А упомянув Ворчуна, дала понять, что все-таки узнала меня. Вспомнила мой голос. А заодно отомстила за хамское поведение в лесу, причем сделала это в полной уверенности, что провернула потрясающую по своей красоте интригу.

Господи, пожалуйста, дай мне сил не заржать ей в лицо!

– Вам весело, сударь? – с подозрением осведомилась Эмильена, когда я не сдержался и все-таки фыркнул.

– Сегодня же праздник, миледи, – со смешком откликнулся я. – И вам тоже должно быть весело. Поэтому веселитесь, развлекайтесь. А на досуге загляните все-таки в умную книжку и почитайте, чем простая собака отличается от волка.

В глазах блондинки промелькнуло недоумение. Затем раздражение. И, наконец, ярость. Она резко развернулась и, прошуршав платьем, растворилась в толпе, а я, посмеиваясь, прислонился спиной к колонне и принялся разглядывать многочисленных гостей, все еще надеясь увидеть среди них знакомого.

– Рад тебя видеть, Мар, – вдруг негромко раздалось рядом, и я, почувствовав легкий укол от печати, мгновенно подобрался.

Император подошел совсем неслышно. Одетый по-простому, он разительно отличался от остальных гостей и казался немного мрачным в своем черно-фиолетовом камзоле. Но при этом излучал прекрасно знакомую мне ауру силы, в которой, как ни странно, не было привкуса злости.

Скосив глаза на балконную дверь, откуда абсолютно беззвучно выскользнул повелитель, я даже посетовать не успел, что упустил из виду сообщающиеся между собой террасы, которыми были окружены все комнаты на втором этаже. На некоторых из них имелись лестницы. Так что, тихонько явившись во дворец, его величество мог все это время прохлаждаться в саду, а в нужный момент подняться и возникнуть у меня за спиной, как привидение.

– Я удивлен, что ты пришел, – уронил император, остановившись рядом и, так же как я, уставившись на снующих по залу гостей.

Я настороженно покосился на точеный профиль его величества.

– Разве я мог не ответить на приглашение?

– Кто тебя знает… – рассеянно обронил Кар, знаком подозвав слугу и взяв с подноса бокал с вином. Я, поразмыслив, последовал его примеру. – Раньше тебя это не смущало.

Я неопределенно дернул плечом.

Вспоминать о том, что было раньше, мне не хотелось. Но настроение его величества внушало определенные подозрения. Как и неделю назад, он выглядел на удивление спокойным. Причем, если я правильно понял, он и правда не злился. Вернее, не испытывал того жуткого бешенства, которое порой накатывало ураганом, грозя смыть с поверхности разума то человеческое, что в нем имелось. Все же отсутствие привязки пошло его величеству на пользу. Он стал другим. Более уравновешенным. Еще более скрытным. И это неожиданное спокойствие, эта сдержанная сила бескрайнего океана, которую я ощутил, заставляла крепко задуматься над причинами ее появления. И на полном серьезе гадать, что же Карриану в действительности нужно.

Стоя недалеко от стены, на самом краю огромного зала, мы не привлекали к себе внимания. Гости скользили мимо, едва удостаивая нас взглядом. Да и зачем им смотреть? Мы просто стояли рядом. Плечом к плечу. Два лениво потягивающих вино незнакомца, которые неторопливо беседовали о всяких пустяках.

– До меня дошли слухи, что ты нашел Ворчуна, – после недолгой паузы сообщил его величество.

Он и это знает? Отлично. Тогда, скорее всего, и об остальных моих подвигах докладывать не понадобится.

Я невозмутимо глотнул из бокала.

– Неужели это все, о чем ты хотел меня спросить?

– Просто пытаюсь поддержать разговор, – едва заметно пожал плечами император.

В это время я краем глаза подметил, что на другом конце зала показался настороженно озирающийся граф эль Сар. Похоже, кого-то искал. Кого? Нетрудно догадаться. Заметив нас с Каром, его сиятельство переменился в лице и целеустремленно двинулся в нашу сторону. Но на полпути был перехвачен невесть откуда вывернувшимся губернатором и даже губу закусил с досады, будучи не в силах послать господина эль Нура.

Я же, проследив за тем, как император рассеянно изучает проносящиеся мимо фигуры, нахмурился.

В какие игры он играет? Зачем вообще понадобился весь этот фарс? Непонятное приглашение, его инкогнито, эта странная встреча и почти что мирная беседа, которую он ведет так, будто мы не расставались. Понятно, что за два с лишним годом Карриан успел и успокоиться, и все хорошенько обдумать, и измыслить великолепную месть за предательство, которое, как ему кажется, я совершил. Понятно, что за это время его маска стала гораздо искуснее, причем настолько, что даже я посчитал ее настоящей. Простить или забыть оскорбление он бы не смог. Не такой наш император человек. Но тогда чего он тянет время? Почему не выскажется прямо, зачем вытащил меня из Ойта в Трайн?

Не имея привычки ходить вокруг да около, я задал вопрос в лоб:

– Что тебе нужно, Карриан? Ты ведь не для этого столько времени меня искал?

Император помедлил, а затем развернулся и, когда мы скрестили взгляды, все с тем же необъяснимым спокойствием ответил:

– Я хочу задать тебе один вопрос, Мар.

– Какой? – еще больше напрягся я. Зная императора, от него можно было ожидать чего угодно.

Карриан чуть подался вперед.

– Зачем ты заставил меня пережить твою смерть?

Я уставился на императора с искренним недоумением.

Что за фигня? Это был совсем не тот вопрос, которого я ждал. Мне-то казалось, он первым делом поинтересуется моей ориентацией, начнет выяснять детали о перстне… Черт! Да мало ли о чем можно было спросить в такой двусмысленной ситуации! Тем не менее ответить что-то было нужно, поэтому я глотнул еще немного вина и так же спокойно поинтересовался:

– Тебе напомнить, на какой ноте начинался наш последний разговор во дворце?

– Мы его не закончили.

– Полагаю, он и не подразумевал логического окончания. Но, если хочешь, можешь считать, что у меня не нашлось в том споре достойных аргументов.

У Карриана чуть сузились глаза.

– И все же ты не ответил на мой вопрос. Зачем, Мар?

– Зачем я подбросил твоим ищейкам чужой труп и вместе с ним вернул твое кольцо? – с горькой усмешкой переспросил я. – Ты не поверишь: выбравшись из дворца, я вдруг осознал, что очень хочу жить.

Под пристальным, буравящим взглядом императора, в котором в этот момент появилось что-то совершенно непонятное, я вдруг почувствовал себя неуютно и на мгновение отвел глаза. И обнаружил, что не только у меня наметились трудности. Оказывается, пока мы обменивались любезностями, к графу подплыла дражайшая леди Эмильена, после чего желание его сиятельства сбежать окончательно накрылось медным тазом. Блондиночка, не стесняясь отца, откровенно жеманилась, призывно махала ресничками. Кажется, кто-то успел положить глаз на нашего коменданта?

– Я не отдавал приказа тебя убивать, – вдруг уронил император, заставив меня отвлечься на проблемы посерьезнее. Причем сказал он это очень тихо. Весомо. Так, что я, даже поверив, что он не лжет, не сумел удержаться от невеселого смешка.

– Мне почему-то так не показалось.

– Все, кто тогда тебя ударил, уже понесли наказание.

– Зачем? – снова усмехнулся я. – Они-то как раз все сделали как надо. Император упал – значит, на него было совершено покушение. Если произошло покушение – надо его защитить. Все просто… Не напрягайся, Кар, я уже не злюсь. А если и огорчен, то лишь тем фактом, что мне так и не удалось замести следы. Кстати, позволь спросить: как ты меня нашел? Где я облажался, если ты так и не поверил в мою смерть?

На лицо его величества словно облачко набежало.

– Я верил. Следы ты замел хорошо. Когда чернеют обручальные кольца, не поверить, знаешь ли, сложно.

– Хм. Но что-то же навело тебя на мысль о том, что я жив?

– Где-то с полгода назад мое кольцо стало возвращать себе цвет, – бесцветно произнес император, покосившись на левую руку.

Я тоже туда глянул и удивился – все еще носит? Но потом подумал, что на Тальраме невероятно сильны традиции. И если, скажем, Кару до окончания траура надо было носить это треклятое кольцо, то он и будет его носить, даже если знает, что это бессмысленно. Правда, сейчас оно было покрытой такой же тонкой сеточкой стабилизирующих нитей, как и остальная фигура императора. Это означало, что, кроме меня, перстня никто не видел. И не мог уличить его величество в том, что он так грубо нарушает обычаи.

– И что дальше? – спросил я, все еще пытаясь разобраться в себе и в нем.

Кар глотнул вина.

– Ничего. Когда стало ясно, что это не ошибка, я решил еще раз все проверить. Заодно попросил Тариса отправить запрос во все провинции на предмет того, не появлялся ли там кто-то с похожей внешностью. На Карраг мы, правда, не думали, потому что соваться сюда даже для тебя – самоубийство. Но когда один из наших людей дал знать, что в окрестностях Трайна видели огромного белого волка…

– Остальное было уже делом техники, – заключил я. – Все ясно. Почему же ты решил явиться сюда сам? Почему без свиты? Не проще ли было сразу отправить карателей? Или кто там у вас занимается поимкой беглых преступников…

Кар помолчал, как-то очень уж внимательно всматриваясь в мое раздосадованное лицо, а потом на удивление тихо осведомился:

– Что ты знаешь об обручальных кольцах первого императора?

– То, что рассказали Тизар и мастер Зен, – пожал плечами я.

– Значит, об эмоциональной связи они тебя просветили?

– Конечно.

– А о том, что она усиливается при надетом перстне, ты знаешь?

Я неохотно кивнул.

– Догадаться было несложно. Если даже простое касание тут же передавалось обоим… Мне только не сказали, насколько эта связь могла окрепнуть, когда перстни были у нас в руках.

– Достаточно, чтобы я в тот же день доподлинно выяснил, кто еще участвовал в покушениях.

Что? Что он сказал?!

– Ты… слышал?

– Все до последнего слова, – бесстрастно подтвердил его величество, невольно заставив меня вспомнить пыточную графенка эль Нойри.

Тогда этот слащавый мудак разоткровенничался. Похвастаться ему, видите ли, захотелось. О будущем и прошлом поговорить. Там же он содрал с меня храмовый перстень, но, к его несчастью, сделал это слишком поздно. Если Кар и впрямь слышал все, что было произнесено в том подвале, вплоть до момента, когда графенок разорвал нашу связь…

Но, наверное, так даже лучше. Значит, герцог эль Соар уже вырвал эту заразу с корнем. Подельники графенка гарантированно мертвы. Так что перстенек оказался более чем кстати и сделал хотя бы одно нужное дело, прежде чем наши с Каром пути окончательно разошлись.

Жаль, конечно, что Тизара от правды уберечь не удалось. Но с другой стороны, от Марса он давно отказался, поэтому вряд ли попал под статью. Император ведь не дурак, не станет палить перед знатью родство с моральным уродом, у которого даже имени родового не было.

– Вот и хорошо, – вздохнул я, успокоившись по этому поводу окончательно. – Значит, еще одной проблемой меньше.

Кар на мгновение замер. Его лицо напряглось, уголки губ дрогнули почти в такой же горькой усмешке, как у меня недавно, но это быстро прошло. И всего через секунду передо мной стоял все тот же Карриан – невозмутимый, жесткий и несгибаемый.

– Что ж, спасибо и на этом, – неестественно ровно бросил он после долгой-предолгой паузы, после чего залпом допил вино и, поставив пустой бокал на поднос пробегающего официанта, решительно двинулся прочь.

Я в полном обалдении уставился ему в спину.

Черт возьми! Да что же такое происходит? Он это всерьез? Два года меня искал, чего-то ждал, затем приехал в Ойт в составе очередной проверки, после чего задал кучу каких-то странных вопросов и теперь снова уходит?!

Я недоверчиво покрутил головой, подспудно ожидая, что вот теперь-то из-за угла выскочит городская стража и, наставив на меня оружие, попросит куда-нибудь пройти. Ждал неприметных людей в серых камзолах. Группу захвата в составе теней, ощетинившихся боевыми заклинаниями магов на пару с готовыми к бою арбалетчиками…

Но император действительно ушел и даже ни разу не оглянулся.

Спустя короткое время я заметил его массивную фигуру рядом с губернатором и изумился еще больше, увидев, как его величество и граф эль Сар о чем-то вполне мирно беседуют. Лицо его сиятельства во время этой беседы постепенно расслабилось, плечи опустились, из глаз ушла недавняя настороженность. Он даже явственно кивнул, обнаружив, что я на него таращусь. А император тем временем скользнул куда-то в сторону и снова исчез, оставив меня стоять с пустым бокалом в руке.

Когда стало ясно, что никто нападать на меня не собирается и силком в тюрьму не потащит, я так растерялся, что мог только машинально сжимать в пальцах ножку хрустального бокала и лихорадочно размышлять над тем, что сейчас произошло.

Почему-то мне показалось, что я не понял самого главного из того, что хотел сообщить его величество. Но что я упустил? И чего не заметил?

Сегодня Кар сказал, что не желал моей смерти. И в то же время спросил: зачем я заставил его ее пережить?

Почему он хотел задать именно этот вопрос? Проехав сотни рисаннов, добравшись в одиночку в эту несусветную глушь, он сказал, что желает выяснить только это. И для чего-то использовал именно такую формулировку: пережить. Не узнать о моей смерти, не заставить его сомневаться… именно пе-ре– жить! Если хорошенько вдуматься, довольно страшное получается слово. Ведь оно означает не просто получить плохое известие. Это значит пройти через что-то очень скверное. Преодолеть. Переступить через какое-то событие, по силе сравнимое лишь со смертью.

– Почему ты так сказал, Кар? – холодея от жутковатой догадки, прошептал я, тщетно пытаясь отыскать в толпе императора. – Почему ты должен был это переживать? Это ведь была сугубо моя проблема, разве не так?

Да нет… не может этого быть! Я ведь тогда отключил боль. Убрал все эмоции. Даже через перстень Карриан не мог их от меня заполучить. Я бы не позволил!

Но тут в грудь меня толкнула подзабытая печать, и я с ужасом вспомнил, что мы с императором были синхронизированы дважды. Первый раз, когда я подобрал из фонтана проклятый перстень. И второй, когда умирающий император Орриан перекинул часть ниточек со своей печати на страдающего сына.

Я тогда не придал этому большого значения. Ну, перекинул и перекинул. Эти нити что капля в море, и они не обязывали меня беспрекословно подчиняться. Фактически их наличие означало, что я должен был исполнить лишь один приказ императора. Последний. И я его исполнил. После чего рассудил, что раз новый повелитель от меня отказался, у меня есть полное право его покинуть.

Но что же тогда произошло между нами в ту ночь, когда я был ранен, а Карриан едва не погиб?

Я хорошо помню, как зол он был, узнав, что за «невесту» ему по ошибке предназначил перстень. И еще лучше помню, какие чувства испытал сам, когда с досадой нацепил на палец кольцо, желая доказать, что не лжец.

Растерянность, отчаяние, боль… вот что превалировало тогда среди эмоций Карриана. Ярость, конечно, тоже была. Обида, горечь, сознание совершенного предательства. Но до определенного момента ярость стояла где-то на втором плане. Мы поругались. Не столько из-за самого перстня, сколько по причине того, что у меня не хватило мужества открыть ему всю правду. Карриан, само собой, обозлился еще больше. Но я только сейчас подумал, что раз уж мы в тот миг оба носили кольца, то и наши чувства должны были стать тогда общими. То, что злился он, вывело из состояния равновесия и меня. Вот почему я его ударил. Вот почему в тот день меня обуяло такое бешенство. Мои эмоции передались ему. Его вернулись снова ко мне… В том неуравновешенном состоянии, в котором мы находились, просто удивительно, что мы не поубивали друг друга сразу.

А между тем первым тогда по-настоящему ударил именно я. И это я нарушил и без того хрупкое равновесие. Моя агрессия запустила цепную реакцию, и если я все правильно понимаю, Карриан должен был отреагировать точно так же. Причем мгновенно.

Я хорошо знаю, как проявляется его знаменитое бешенство. Не раз уже сталкивался, поэтому могу представить, во что бы мы тогда превратились. Озверевшие от взаимной ярости. Осатаневшие, словно дикие звери. Мы должны были поубивать друг друга дважды. А то и трижды. Но тем не менее я остался жив и при этом до сих пор не мог вспомнить, когда же и как именно Карриан умудрился мне ответить.

И вот сейчас, в этот самый момент меня вдруг посетила еще одна пугающая мысль.

А что, если он и не успел меня ударить? В те несколько секунд между моментом, когда я надел кольцо, и тем мигом, когда мы оба слетели с катушек… что произошло с печатью? Той слабой, единственной, но до предела натянутой между нами ниточкой, которая и по сей день никуда не делась? Могла ли она усилить то действие, которое оказывали друг на друга кольца? Могла ли хранящаяся в ней магия первого императора послужить катализатором, чтобы между нами сформировалась не только эмоциональная, но и физическая связь?

В ту ночь я испытал так много боли, что это едва не свело меня с ума.

Но лишь сегодня, лихорадочно обшаривая глазами переполненный зал, я с ужасом подумал: а что, если и эта боль была не только моя, но наша общая?

Страшнее всего оказалось сознавать, что император, скорее всего, не лгал и в тот день действительно не хотел меня ранить. Но когда его ударил я, в тот миг, когда синхронизация стала по-настоящему двойной, не только ему прилетело тогда по голове. Его боль, оглушение, все, что он испытал в момент оказавшегося для него полнейшей неожиданностью удара, мгновенно передалось и мне. Поэтому я тогда упал. Поэтому у меня в ушах зазвенело. Я ударил себя сам! Через него! Через нас! А потом в дело вступила печать, и нам с Каром стало совсем плохо.

Но тогда получается, что все время, что я полз, обламывая ногти, по подземному переходу, харкал кровью, заблевывал ею стены и тихо хрипел, пытаясь выбраться из императорского дворца, Кар точно так же хрипел и выл, брошенный мною в той самой комнате. Он должен был чувствовать все, что смог пережить в ту ночь я: в потайном ходе, на улице, в залитом кровью подвале. И раз уж он слышал, что там произошло, то наверняка и прочувствовал – прямо на физическом теле – абсолютно все, что пережил я.

Самое страшное заключалось в том, что пока я глушил свою собственную боль трансом, помочь императору оказалось некому. Его-то контролю над болью никто не обучал. А если и обучали, то не так, как мастера-тень. Поэтому там, где я язвил и скалил зубы, Карриан должен был корчиться от боли. Чувствовать каждый удар хлыста. Слышать, как гудит в ушах кровь. Вздрагивать от хруста переломанных пальцев. Скрипеть зубами, чтобы не заорать в голос. А когда я нацепил его перстень на умирающего графенка, да еще и кровушкой своей полил, полагая, что это нужно для достоверности…

Боже! Надеюсь, это не означало, что на какое-то время перстень принял этого полумертвого урода за меня и снова начал добросовестно передавать императору чужие ощущения? А если огонь добрался до подвала чуть раньше, чем я ожидал? И что, если в разгар пожара придурок эль Нойра был еще жив?

От последней мысли у меня потемнело в глазах.

Сгореть вместе с ним заживо?

Нет! Рам нас сохрани от такого кошмара!

От этой полубезумной мысли мне так поплохело, что я едва не выронил пустой бокал. Хорошо, что какой-то проходящий мимо джентльмен успел его подхватить и аккуратно поставил на подоконник. Потому что я к тому времени уже с трудом соображал. От обрушившихся одна за другой догадок меня ощутимо шатнуло. Печать под рубахой вновь начала припекать. А стоило мне на негнущихся ногах выбраться на террасу и вцепиться дрожащими пальцами в перила, как она полыхнула так, что я уже не смог сдержать горестного стона.

– В чем дело, Мар? – вдруг сухо и холодно поинтересовался у меня знакомый голос. – Тебе плохо?

Я вздрогнул от новой вспышки в груди и с трудом поднял глаза на императора. Его лицо по-прежнему оставалось спокойным и не выражало ни сочувствия, ни удивления, ни злорадства. Нечеловечески холодное. Равнодушное. И неживое настолько, что от одного его вида становилось страшно.

Нет, нет и нет! Только не ты! Не так!

Кар, неужели это могло случиться с тобой? Со мной? С нами?! Неужто я и впрямь мог так ошибиться, что вместо долгожданного покоя принес тебе лишнюю боль и подтолкнул к настоящему безумию? Сколько дней после этого ты боролся с собой, чтобы не утратить контроль над даром? Сколько времени Тизар отпаивал тебя эликсирами, страшась отойти хоть на миг? Что ты пережил, когда не просто знал, а чувствовал, как я умираю? А главное, что испытал, когда после стольких месяцев тяжелой борьбы с собой, все-таки пережив мою смерть и встав после этого на ноги, о чем ты подумал, когда понял, что все это время умирал в одиночестве? И когда осознал, что человек, в чьей смерти ты так долго винил себя, в действительности тебя обманул?

– Боже мой… Кар! – прохрипел я, с трудом удерживая равновесие на подгибающихся ногах и с силой зажимая ладонью безумно раскалившуюся печать.

На меня в ответ взглянули выцветшие, помертвевшие, воистину страшные глаза человека, которому больше нечего терять. Ни прежней боли в них не осталось, ни ярости, ни отчаяния. Ничего больше не жило в этой душе, которая когда-то меня восхищала. Мой Огонек сгорел. Его пламя погасло. А душа стала черствой и сухой, словно рассыпавшаяся пеплом головешка.

И ведь это я его уничтожил…

Я его убил, потому что того императора, какого я знал, больше не было. Он умер еще тогда. Два с половиной года назад, пока я по крупицам собирал себя, выйдя из такого же страшного пожара. Но меня от гибели спас Ворчун. Именно он заполнил ту пустоту, что во мне образовалась. А Кару помочь оказалось некому, поэтому, пережив мою мнимую смерть, он самым настоящим образом выгорел. Высох. Расплавился. И теперь вместо него осталась лишь тень. Жалкое подобие. Призрак, при виде которого я вдруг почувствовал, что снова умираю.

– Прости… Прости меня, Кар… я не знал!

– Теперь знаешь, – бесстрастно ответил великий император Карриан, и только после этого я со всей ясностью понял, что мне больше незачем жить.