Глава 8

Стеша пришла в себя быстро, словно и не случилось с ней ничего странного, не примерещилось ничего на дне ясных глаз Серафима.

– Голодная ты, Стэфа, – сказал ей тогда Серафим, помогая подняться на ноги. – Голодная и худющая! – Он с неодобрением осмотрел ее с головы до ног, а Стеше вдруг как-то сразу стало легче. Голодный обморок – это прекрасное объяснение случившемуся! От гипогликемии и не такое может случиться. Считай, еще легко отделалась!

Баба Марфа вообще ничего не сказала. Она молча стояла на крыльце, дожидаясь, пока Серафим поможет Стеше дойти до дома, а потом так же молча ушла внутрь. Стеша еще несколько минут постояла с Серафимом, подышала сырым болотным воздухом, а потом сказала:

– Ну, я, наверное, пойду.

Серафим ничего не ответил, лишь молча кивнул и пошагал прочь. А дома Стешу уже ждала запеченная картошка и горький отвар. Ни про свой разговор с Серафимом, ни про свое видение Стеша решила не рассказывать. По мрачному лицу бабы Марфы было ясно, что ей неинтересно.

– Весна пришла, – сказала она в ответ на Стешино «спасибо, бабушка» и почему-то тяжело вздохнула.

А вслед за весной в деревню пришли немцы. Пока еще только в деревню. Соваться на болото они не решались. Но страшные слухи об их зверствах доползали вместе с гулкими пулеметными очередями и запахом гари, который приносил на своих влажных крыльях ветер.

В деревне Стеша была как раз перед приходом немцев. Ходила туда по поручению бабы Марфы, чтобы передать узелок с травами тамошнему фельдшеру Петру Герасимовичу. Фельдшер был старый и хромой, от него за версту несло махоркой и перегаром, но местные его уважали. А он, стало быть, уважал бабу Марфу, коль уж не гнушался ее травами.

– А где сейчас другие лекарства найти? У тебя есть? – Это был ответ бабы Марфы на невысказанный вопрос Стеши. – Или чем ты предлагаешь людей лечить?

Стеша тогда не нашлась с ответом, но к травкам присмотрелась очень внимательно, а потом еще у фельдшера Герасимовича уточнила, какая трава от чего помогает. Герасимович был с похмелья, и Стешины расспросы ему не понравились, но отказывать ей в такой малости он не стал, все подробно разъяснил. Он разговаривал с ней как с маленькой. Словно она не закончила три курса мединститута, словно она ему неровня. Стеша сначала хотела обидеться, а потом передумала. Кто она такая, чтобы учить жизни человека, у которого уже большая часть этой самой жизни позади? В обмен на травы Герасимович дал ей корзинку с «гостинцем». «Гостинец» по нынешним временам был царский: десяток яиц, холщовый мешок с мукой, шмат сала и завернутая в пожелтевшую газету вяленая рыба. Ни одна болотная трава столько не стоила.

– Чем богаты, – сказал тогда Герасимович, закуривая вонючую самокрутку. – Люди несут, а мне одному много ли нужно? Ты иди, девонька, пока не стемнело. Ступай уже!

Все они здесь, в этой глуши, боялись темноты. Стеша помнила незваных ночных гостей, поэтому тоже боялась, хоть и пыталась убедить себя, что причина ее страхов лежит в иной плоскости и боится она не угарников, а топкого бездорожья.

Разговаривать про ту страшную ночь баба Марфа отказывалась. На все Стешины расспросы отвечала односложно и зло:

– Не твое дело, Стэфа! Твое дело за малой присматривать, да меня слушаться.

– И у болота ничего не брать! – злилась Стеша. – Ни грибов, ни ягод! Ничего!

– А чтоб у болота ничего не взять, на болото не нужно ходить! – Баба Марфа сарказма не понимала и не принимала.

– И если Марь увижу, сразу домой бежать! Что это за Марь такая, бабушка?

Про Марь баба Марфа тоже отказывалась разговаривать. Сказала лишь, что у Серафима язык без костей, а в голове болотный туман. Сказала, что нет никакой Мари, что все это детские сказки. Вот только лицо у нее при этом сделалось мрачное и совсем старое. Наверное, именно поэтому Стеша даже не пыталась узнать о ночном госте. Понимала, что баба Марфа все равно ничего не расскажет.

Про ночного гостя она как-то спросила у Серафима. Он как раз собирался в деревню, а Стеша вышла его проводить. Разумеется, не просто так вышла, а с намерением разговорить и узнать правду. Но тот в ответ лишь замотал головой, а спустя долгие минуты тягостного молчания сказал:

– Это не моя тайна, Стэфа.

– А чья? Бабы Марфы? Так у нее этих тайн хоть соли! У нее в кладовке череп! И еще в горшке с цветами! Зачем ей черепа?

– Для защиты. – Когда речь шла не о тайнах бабы Марфы, Серафим снова делался разговорчивым.

– От кого нам нужно защищаться? От угарников?

– Ей угарники не страшны. Не за ней они тогда приходили.

– Они за мной приходили, я знаю! А зачем? Зачем я им нужна, Серафим?

– А тебя и малую нужно защищать. – Серафим привычно уже игнорировал ее вопросы. – Особенно тебя.

– От кого? От кого и почему меня нужно защищать?

– У бабы Марфы защитник есть. – Серафим улыбнулся. – Она не говорит, но я знаю. Мне болото нашептывает.

– И кто это? – Как бы Стеша не злилась, а про защитника ей было интересно. Может, и у них с Катюшей тоже есть защитник?

– Болотная рыба. Или змея. – Продолжая улыбаться, Серафим как-то неопределенно развел руками. – Она почти всегда под водой, поэтому мне кажется, что все-таки рыба. Но на змею она тоже похожа. И на землю может выползать. Тот череп, про который ты говоришь, на земле нашли, а не в воде.

– Я с ума с тобой сойду, Серафим! А Карл Линней с Чарльзом Дарвином в своих гробах перевернутся от твоей классификации видов!

– Не понимаю, о чем ты, Стэфа. – Он покачал головой.

– Я про то, что животное не может быть одновременно и рыбой, и змеей!

– Наверное. – Серафим пожал плечами, а потом добавил: – Может, она в воде рыба, а на суше змея?

– А кабанов жрет, как крокодил, – пробормотала Стеша так тихо, что Серафим ее не расслышал.

– Я для тебя все-таки змейку вырежу, – сказал он задумчиво. – Вдруг ей все равно, кого защищать? Увидит, что у тебя есть оберег, что ты не чужая, и защитит. Только ты, Стэфа, бабе Марфе не говори и не показывай. Ей это не понравится. Она до сих пор злится, что ты приехала.

– Она всегда злится, – буркнула Стеша.

– Она потому злится, – сказал Серафим и погладил Стешу по голове, – что боится за вас. За тебя боится.

– А чего за меня бояться? – Прикосновения Серафима были ласковыми, но почему-то вызывали оторопь. Стеше захотелось стряхнуть его руку, но она не стала, побоялась обидеть.

– Сначала за Наталью, маму твою, боялась. А теперь вот за тебя. Только ты ей не говори.

– Она всегда злится, – повторила Стеша с досадой. – С первого дня. С самого нашего приезда. Она не любит нас, Серафим. Не любит и никогда не полюбит. А остальное – все эти разговоры про болото, рыб и змей – лишь глупые отговорки. Она просто хочет, чтобы мы уехали, но почему-то не может прогнать. А мы бы уехали! Я бы хоть завтра на фронт, в медсанбат! Но Катюшу куда? Она не хочет оставлять Катюшу у себя. Сказала: с собой забирай! Куда забирать? На фронт?!

– Малой на болоте лучше будет, безопаснее, – сказал Серафим.

– На болоте? Мне, значит, опасно, а Катюше безопасно, да?

– Да. – Привычным жестом Серафим сунул ладони под мышки. – Пока ты жива, малой на болоте ничего не угрожает. Ты первая, Стэфа.

– В каком списке я первая?

– Ты веришь в судьбу? – спросил он.

– Нет!

– У каждого своя судьба. Вот я, к примеру, многое могу. Обереги умею вырезать. Хочешь из дерева, хочешь из костей. Даже из рогов могу. Меня никто не учил, я просто умею. И болото слышу. Не все понимаю, но даже на расстоянии знаю, когда оно злится, и чувствую, сытое оно или голодное. Вот такая у меня судьба. Она вырезана на дереве или на кости. А может, выцарапана на рогах. А у тебя судьба другая, но и она еще не определена. Я выбирать не мог. А ты можешь. Хочешь – ее огнем выжгут, а хочешь – напишут водой. У тебя есть выбор.

– А если я не хочу выбирать? – спросила Стеша, вглядываясь в стремительно темнеющие глаза Серафима. – Если я не верю в такое?

– Можно и не выбирать. – На дне Серафимовых глаз всплеснула хвостом древняя рыба. – Только тогда придется платить.

– Чем?

– А всегда по-разному. Можно своей жизнью, можно жизнями тех, кого любишь. Но платить все равно придется. Такая судьба.

Древняя рыба снова всплеснула хвостом. Стеша испуганно отшатнулась и закричала. Вместе с криком из ее груди вырвались едкие клубы дыма. А потом на Стешин лоб легла холодная ладонь, а сердитый голос проворчал:

– Сколько тебе раз повторять, чтобы не рассказывал ей ничего! Не нужно ей это знать! Не готова она! И не будет готова никогда!

– Так не говорил я ничего, тетушка! Ни тогда, ни теперь! Ничего из того, что ты запретила, не рассказывал.

– Не рассказывал, говоришь? А чего ж она тогда в лихоманке бьется? Тот раз чуть не захлебнулась, а теперь от нее дымом несет!

– Я же только про рыбу, тетушка. Про рыбу все в деревне знают. Что ж в этом плохого? Она про черепа спрашивала. Ты ей не ответила, так она ко мне с вопросами пришла.

– Я запретила! Не должна она ничего знать ни про рыбу, ни про угарников, ни про… Марь. Что ты рассказал ей про Марь, Серафим?

Стеше нужно было затаиться, дослушать до конца этот странный разговор, но она не выдержала, закашлялась, застонала, попыталась сесть. Все ее тело горело огнем. Каждая косточка, каждая мышца потрескивала от жара и напряжения.

– Лежи, девка! – Кто-то неласково толкнул ее в грудь, опрокинул обратно на спину. – А ты чего застыл? Отвар принеси!

– В тот раз ей так плохо не было. С водой ей легче, чем с огнем, да?

– Вон пошел!

– А змейку я ей все равно вырежу! Хоть ругайся, хоть гони меня! Всем нужны обереги, а ей особенно! Видишь, какая она? Ты же видишь?!

– Серафим, в последний раз тебя прошу! – Голос бабы Марфы сделался похожим на шипение. Наверное, Серафим когда-то и ей подарил резную змейку, а теперь она сама стала злой и опасной, как болотная гадюка. – Отвар принеси! И таз с холодной водой! Полотенце со стола прихвати! И за что мне все это? За какие грехи?

– Ты знаешь, за какие грехи, тетушка. За те грехи, которые ты сейчас на нее пытаешься повесить. Сама не решилась, а за нее пытаешься решить. – Серафим говорил спокойно, в тихом голосе его не было страха, лишь жалость.

– Хочешь девчонке помочь – делай, что велю. А советов от тебя мне сейчас не нужно.

Заскрипели половицы под удаляющимися шагами. На лоб снова легла шершавая неласковая ладонь.

– Я умираю, бабушка? – спросила Стеша. Страха не было. Серафим сказал, что за отказ от выбора нужно платить. Вот она и платит. Хоть и не знает, от чего отказалась.

– Дура ты, Стэфа. – Неласковая ладонь надавила на лоб. Должно было стать больно, а стало легче. – Жар у тебя. Простыла, видать, когда в деревню ходила.

– У меня дым, – прошептала Стеша. – Внутри дым… А раньше была вода…

– Дым… вода… Все у тебя есть, кроме мозгов, девочка. Серафим, где ты пропал? А ты, малая, не плачь, не плачь! Все с твоей Стешей будет хорошо. Денек-другой в кровати поваляется и снова дурить начнет.

Так оно и вышло. Стеша провалялась в бреду и лихорадке ровно два дня, а на утро третьего очнулась совершенно здоровой и зверски голодной. Вот и пригодилось сало, которое передал бабе Марфе фельдшер Герасимович. И молоко, которое принес из деревни Серафим, Стеша тоже выпила с большим удовольствием. Молоко немного пахло гарью, но, наверное, это ей только казалось. Одной рукой Стеша держала глиняную чашку, а второй обнимала Катюшу. В руках у сестрички была ее ненаглядная птичка. Стеша поймала себя на том, что никогда не рассматривала птичку вблизи, не выясняла, какого та рода-племени.

– Это голубь у тебя, Катюша? – спросила она и погладила сестру по макушке.

– Это сова, – ответила Катюша и прижала птичку к груди. – Ты не разбираешься, что ли, Стеша? Вот смотри, какие у нее большие и круглые глаза.

– Сова… Точно сова! – Чтобы не разреветься, Стеша крепко зажмурилась, а потом поцеловала Катюшу в макушку.

– А тебе дядя Серафим обещал змейку вырезать, – прошептала Катюша ей в ухо. – Чтобы ты больше никогда не болела.

– Обещал, сделал. – Серафим придвинул к кровати табурет, а потом, воровато оглянувшись на дверь, положил на раскрытую Стешину ладонь крошечную белую змейку. – Это мой тебе оберег, Стэфа.

Змейка была чудесная! От тонкости и филигранности работы у Стеши захватило дух. На свернувшемся кольцами тельце была отчетливо видна каждая чешуйка. Круглые глаза были закрыты, и казалось, что змейка спит, но вот-вот проснется.

– Спасибо, Серафим. – В этот самый момент Стеша поняла, что ни за что и никогда не расстанется со своей змейкой. И ей совершенно все равно, оберег это или просто милая безделица. Она скользнула пальцем по теплой, словно нагретой солнцем чешуе. – Из чего она?

– Из кости. Болото нашептало, где взять. Я пошел и нашел. Ты не бойся, Стэфа, это не от болота подарок, а от меня.

– Я и не боюсь.

– Ее можно повесить на веревочку. – Серафим смущенно улыбнулся. – И будет красиво. Правда?

– Правда! Будет очень красиво!

– Вот и носи ее при себе. Носи и не снимай.

– Катюша снова заговорила, – прошептала Стеша на ухо Серафиму. – Это она благодаря тебе, да?

– Это она благодаря птичке. – Серафим одной рукой погладил по голове Стешу, а другой Катюшу.

Серафим ушел в сумерках, а на рассвете следующего дня в дверь их дома постучали…