Глава 10

Стеша вынырнула из сна с колотящимся от страха сердцем. После памятного ночного визита угарников любой стук в дверь вызывал у неё сначала оторопь, а потом панику. За окном была тьма, разрезаемая мельтешением световых лучей, разрываемая собачьим лаем и гортанной немецкой речью. Стеша вскочила с кровати, дрожащими руками натянула на себя одежду. Она не знала, что страшнее: ночной визит угарников или ночной визит немцев.

Когда Стеша выбежала в переднюю комнату, посреди которой уже стояла полностью одетая баба Марфа, в дверь снова постучали.

– Уйди, не суйся, – сказала старуха. – Вернись к себе, Стэфа.

– Нет. – Стеша замотала головой. Сердце в груди билось так сильно, что от его биения она плохо слышала окружающий мир.

А мир снова постучался в их дверь. Это был одновременно громкий и деликатный стук. Стеша схватила со стола нож, сунула его в рукав кофты. Баба Марфа вздохнула, направилась к двери.

– Не открывайте! – Стеша схватила ее за руку.

– Хочешь, чтобы они сожгли дом? – спросила старуха. – Вместе с нами?

Дверь баба Марфа открыла по-мужски резко: распахнула, едва не пришибив стоявшего за ней человека.

– Доброй ночи, фрау Марфа! – Ночной гость переступил порог. Следом за ним вошли два фрица с автоматами наизготовку.

– Точно доброй? – спросила баба Марфа, отступая на шаг. – Самое время для визитов, Герхард.

Стеша стояла, затаив дыхание, прижав ладони к груди и не понимая, что происходит. Незнакомец был одет в штатское: в шерстяное пальто мышиного цвета и черную шляпу. Он был высок, на голову выше бабы Марфы и болезненно худ. Лицо его походило на обтянутый кожей череп. Глаза прятались за круглыми стеклами очков. Он говорил по-русски с едва заметным акцентом. Но самое главное – они с бабой Марфой были знакомы.

– Бессонница, фрау Марфа. – Незнакомец стащил с рук кожаные перчатки. Его кисти были узкими, а пальцы длинными и подвижными, как паучьи лапки. – Нет мне в последнее время покоя.

– А кому есть нынче покой? – В голосе бабы Марфы не было страха. – Псов своих на дворе оставь! – Она кивнула на автоматчиков, и Стеша застыла от ужаса. – Наследят мне.

Ночной гость кивнул, что-то коротко сказал по-немецки. Автоматчики послушно вышли за дверь.

– Пригласите в дом? – спросил он.

– Заходи, коль пришел. – Баба Марфа крепко схватила Стешу за руку, потянула за собой в переднюю комнату. Незнакомец двинулся следом.

– Я смотрю, у вас гости. – Он остановился посреди комнаты. Свет от стоящей на столе керосиновой лампы подсвечивал желтым его худое лицо. – Как зовут юную фройляйн? – Стекла его очков хищно сверкнули, и сердце Стеши перестало биться.

– Это моя внучка Стефания.

– Стефания, – задумчиво повторил немец. – Красивое имя!

Он осмотрелся вокруг и, не спрашивая разрешения, уселся на стул. Аккуратно положил на стол шляпу и перчатки. Голова его была абсолютно лысой. Баба Марфа едва заметно потянула Стешу за рукав кофты подальше от стола и сидящего за ним человека.

– Откуда фройляйн? – спросил немец светским тоном, словно был приглашен на званый ужин. А не ворвался в дом силой.

– Из города, – ответила баба Марфа.

– Не знал, что у вас есть такая прелестная внучка, фрау Марфа. – Голос немца был вежливо равнодушным, а во взгляде, которым он окинул Стешу, читалась легкая задумчивость.

– Чего тебе надо, Герхард? – спросила баба Марфа. Сама она за стол не садилась, осталась стоять.

– Да вот, зашел по старой памяти. – Он растянул тонкие губы в улыбке. Улыбка была такой же равнодушной, как и голос. – Можно сказать, соскучился. Вы не рады меня видеть, фрау Марфа? А я вот очень рад встрече с вами! Двадцать лет прошло, а я все помню. Если бы вы меня тогда не спасли, не вытянули из трясины, не было бы ничего вот этого. – Его рука взлетела вверх, как у дирижера, описала в воздухе полукруг.

Стеша не поняла, что он имел в виду. Она вообще мало понимала происходящее. Откуда у деревенской бабки такой знакомый? И почему он явился в гости под покровом ночи в сопровождении автоматчиков?

– Я смотрю, фройляйн Стефания не понимает, что происходит. – Немец снова улыбнулся. – Позвольте, я внесу ясность? – Это был риторический вопрос, потому что продолжил он, не дожидаясь разрешения: – Меня зовут Герхард фон Лангер. Мы, милая фройляйн, познакомились с вашей бабушкой двадцать лет назад при весьма загадочных обстоятельствах.

– Так уж и загадочных, – проворчала баба Марфа.

– Вы правы, я выбрал неверное определение. Сказывается долгое отсутствие языковой практики. После кончины моей дражайшей тетушки Ханны мне не с кем разговаривать по-русски. Да, моя двоюродная тетка была родом из России. Она покинула родину во времена красной смуты. – Фон Лангер поморщился, давая понять, как относится к тем событиям. – Признаюсь, это родство не особо способствовало моей карьере, – продолжил он, – но я всем сердцем любил Ханну.

– Как она умерла? – перебила его баба Марфа. Лицо ее в неровном свете керосиновой лампы сделалось похожим на уродливую маску.

– Ханна покончила с собой. – Со скорбной миной на лице Фон Лангер скрестил на груди руки.

Стеше, превратившейся в слух, показалось, что баба Марфа вздохнула. Наверное, всё-таки показалось. Какое дело ее бабке до какой-то эмигрантки, не нашедшей покоя на чужбине?

– В последние годы жизни ее мучили кошмары.

– Ее мучила совесть, а не кошмары, – сказала баба Марфа неожиданно резко.

– Как знать. – Фон Лангер пожал плечами. – Про муки совести тетушка Ханна мне ничего не рассказывала, а вот про кошмары… – Он сделал многозначительную паузу, а потом спросил: – Вы хотите знать, кто навещал ее во снах, фрау Марфа?

– Нет.

– Ей снилась Марь. – Немец перевел взгляд со старухи на Стешу. Это был очень цепкий, очень внимательный взгляд. Определенно, он ждал реакции на это короткое, пахнущее дымом и туманом слово.

Стеша перестала дышать, замерла, затаилась. Ни один мускул не дрогнул на ее лице. Отчего-то ей казалось важным никоим образом не дать понять этому человеку, что она знает или хотя бы слышала про Марь. Наверное, у нее получилось, потому что во взгляде фон Лангера промелькнуло и тут же исчезло разочарование. А Стеша вдруг некстати подумала, что на дне его светло-серых глаз тоже живет рыба. Древняя и смертельно опасная.

– Она ничего не знает. – Баба Марфа покачала головой. – Не стоит вести эти разговоры при моей внучке.

– А мне кажется, честность всегда должна быть на первом месте. Разве не этому учит ваша партия? – Фон Лангер отвернулся от Стеши, и она смогла, наконец, сделать вдох. Было в этом немце что-то не просто пугающее, а гипнотическое. Его взгляд своей невыносимой тяжестью был схож со взглядом бабы Марфы.

– Зачем ты пришел, Герхард? – В голосе бабы Марфы снова отчетливо послышался треск горящих веток. – Рассказать, что Анна умерла?

– Ханна не просто умерла, она покончила с собой, – поправил он ее. – Мне кажется, в этом есть неоспоримая разница.

– Принципиальная, – машинально поправила его баба Марфа. И Стеша, прожившая бок о бок с этой женщиной несколько месяцев, вдруг осознала, что ровным счетом ничего не знает о собственной бабке. Она сразу же, с первой минуты знакомства, поставила на ней клеймо малограмотной деревенской старухи. А так ли это на самом деле?

– Принципиальная, – согласился фон Лангер и тут же продолжил: – Ханне снилась Марь. И еще кое-что. Кое-кто.

– Плевать! – сказала баба Марфа резко, а потом всем корпусом развернулась к Стеше, велела: – Иди в свою комнату, Стефания!

– В первый раз она попробовала утопиться.

Стеша попятилась к двери, но ночной гость требовательно взмахнул рукой, и она замерла повинуясь. Или дело было в любопытстве? Стеше очень хотелось узнать, что стало с неизвестной ей Ханной, и понять, почему этот странный разговор так неприятен бабе Марфе.

– В нашем родовом поместье есть старинный пруд. Очень красивое место. – В голосе фон Лангера послышались ностальгические нотки. – Пруд большой и довольно глубокий. Раньше за ним присматривали, но с годами он одичал. Признаться, в нынешнем своем состоянии это место нравится мне даже больше. Появилось в нем что-то первозданное. Или как это сказать? – Он вопросительно посмотрел на бабу Марфу, но та молчала. Правильное слово он нашел сам: – Первобытное! Нечто, что роднит его с вашим болотом. Если вы понимаете, о чем я…

И снова ответом ему стало недоброе молчание. Баба Марфа словно не слышала его, словно думала о чем-то своем.

– Тетушка Ханна очень любила это место, проводила у пруда все свободное время. А времени в последние годы жизни у нее было предостаточно. Она вошла в воду на рассвете, когда никто из прислуги не мог ни увидеть ее, ни остановить. Тетушка хотела, чтобы Она забрала ее к себе, явила милосердие. Она была под водой не меньше двадцати минут. По крайней мере, так рассказал спасший ее садовник. Он пришел на пруд порыбачить. Я позволяю слугам такую вольность. – Фон Лангер снова улыбнулся. Это было механическое мимическое движение, в котором не было ни единой человеческой эмоции. – Он просидел с удочкой не меньше четверти часа, прежде чем тело тетушки Ханны появилось на поверхности. Она всплыла, фрау Марфа! Всплыла, как непотопляемая субмарина. В самом центре пруда, лицом кверху. Садовник, добрый человек, бросился в воду, хотя позднее признался мне, что не чаял увидеть госпожу живой. Но тетушка Ханна была жива, лишь повторяла, что это ее Голгофа, наказание. Что Она отказывается простить ее и принять в свои объятья. Больше тетушка не пыталась подойти к пруду. Она даже перестала принимать ванну, все кричала, что вода протухла и пахнет гнилью.

– Гнилью, – с горькой усмешкой повторила баба Марфа.

– А потом тетушка сказала, что раз Она от нее отвернулась, то ей придется обратиться к тому, кому однажды уже приносила жертву. Она сказала, что он не сможет ей отказать.

– Хватит! – сказала баба Марфа неожиданно резко.

– И он ей не отказал. – Фон Лангер продолжил как ни в чем не бывало. – Он явил ей свою милость.

У Стеши от этого странного и одновременно страшного рассказа пересохло во рту, а по хребту скатилась холодная капля.

– Тетушка Ханна нашла в сарае керосин, вылила на себя всю канистру и воспользовалась моей зажигалкой.

За стеклами круглых очков Герхарда фон Лангера полыхнуло пламя. На какое-то мгновение Стеше показалась, что она видит в них отражение мечущейся, объятой огнем женской фигуры. А потом наваждение исчезло.

– Мы очень долго не могли погасить огонь. – Голос фон Лангера звучал ровно, словно он вспоминал какой-то малозначимый эпизод своей жизни. – Тетушка не давалась, не подпускала нас к себе. Она была похожа на живой факел. Я видел горящих заживо людей, фрау Марфа, и точно знаю, что человеческая плоть не может гореть так долго, что у всего есть свой предел. Но тетушка Ханна горела ровно двадцать три минуты. Я засек время из научного любопытства.

Научного любопытства… Стешу замутило, в нос шибанула едкая смесь керосина, дыма и горелой плоти. Чтобы не упасть, она привалилась спиной к закрытой двери.

– И даже потом, когда огонь наконец удалось сбить, когда ему, казалось, больше нечем было поживиться, моя несчастная тетушка все еще оставалась в сознании. Она прожила еще целых три дня. И я не знаю, что это было: поразительная крепость духа или проклятье. Как вы считаете, фрау Марфа? – Фон Лангер посмотрел на бабу Марфу. Та стояла с каменным, ничего не выражающим лицом.

– Ты мне скажи, Герхард, что это было, – наконец ответила она своим привычно ровным, привычно равнодушным голосом. – Что сказала тебе тетушка перед тем, как испустить дух?

– Она попросила прощения.

Баба Марфа промолчала. Тени на ее лице двигались, создаваемая ими страшная маска гримасничала.

– Она не хотела умирать без прощения. Ей было важно, чтобы вы знали про ее муки.

– Бог ей судья, – прошептала баба Марфа.

– А вы? Вы отказываетесь ее прощать?

– Я отказываюсь ее судить.

– Как бы то ни было, а я рад исполнить последнюю волю своей почившей в муках тетушки. – Фон Лангер встал из-за стола.

– Надеюсь, в адских муках, – прошипела баба Марфа и многозначительно посмотрела на дверь.

– Этого мы никогда не узнаем. – Фон Лангер покачал головой. – Но я оставлю за собой право навещать вас. Поверьте, в нынешних обстоятельствах покровительство такого человека, как я, вам будет совсем нелишним.

Баба Марфа отступила на шаг. Лицо ее снова превратилось в непроницаемую маску. Фон Лангер молча кивнул, взял со стола свою шляпу и вышел.