Глава 53

Ultima trailer music — electronic paradise

Марта

Столкновение. Удар. Мое сердце запинается.

— Арс! — подскакиваю я с места, прикрывая рот ладонями. — О, черт!

— Господи… — судорожно выдыхает Ирина Георгиевна поднимаясь на ноги.

— Нет, нет, нет, Арс, вставай… — шепчу онемевшими губами.

Время растягивается подобно резине. Все случившееся страшной стремительной картинкой проносится перед глазами. Меня бросает в жар: опаляет щеки и шею. Я чувствую, как вдоль позвоночника скатываются бисеринки пота. К горлу подкатывает тошнотворный ком. Глаза неотрывно следят за Бессоновым, который ничком падает на лед около борта, прикрывая лицо крагами.

Он так далеко…

Я ничего не вижу…

Арс лежит, а я даже не могу понять — в сознании ли он!

Арбитры останавливают игру. Первые мгновения на арене воцаряется гробовая тишина. Такая что даже находясь на достаточно удаленной ото льда ложи я слышу, как матерятся сокомандники Бессонова на скамейке, вскакивая.

По мере того, как до народа доходит, что только что произошло — в ледовом набирает обороты недовольный гул. Подобно приближающемуся потревоженному осиному рою — «жужжание» нарастает. В конце концов свист и возмущения многотысячной толпы заглушают перекрикивания судей на льду, где начинается суета.

Вокруг Бессонова собираются напарники по звену и ребята из команды соперника. Подъезжают капитаны и судьи. Все толпятся вокруг Арса, мельтеша перед глазами как надоедливые мухи. А меня начинает крыть паникой от того, что я не могу понять элементарного:

— Он в сознании? — шепчу. — Он же в сознании? — повторяю. — Вы видите?

— Да… вроде, — говорит с сомнением Димка. — Да-да, шлем скинул! — уже уверенней.

И правда. Выдыхаю. Теперь и я вижу, как Арс расстегивает застежку на шлеме, стягивая с головы и поднимается на четвереньки. Упираясь локтями в лед, пытается отдышаться, все еще не поднимая головы. Рядом с ним присаживается Ремизов, что-то у Бессонова спрашивая. Арс едва заметно кивает. Я до боли сжимаю пальцы в замок.

Только бы ничего серьезного. Только бы все обошлось.

— Врач бежит, — говорит Ава.

Я прослеживаю за взглядом сестры. Действительно. Мужчина в спортивном костюме с медицинским чемоданчиком выходит на лед. Проскальзывая ботинками по скользкой поверхности, подбегает и останавливается рядом с Бессоновым, присаживаясь на корточки. Арена продолжает перешептываться.

Доктор осматривает Арсения на предмет видимых травм и повреждений. Удостоверившись, что таких нет, роется в своем саквояже, вынимая оттуда бутылек. Что это? Нашатырь? Похоже Бессонов был на грани обморока. Мамочки-и-и…

Мужчина откупоривает баночку, поднося к носу Арса. Тот вдыхает и отшатывается, уже более уверенно выпрямляясь, но все еще стоя коленями на льду. Поднимает голову. И только сейчас я и все зрители собравшиеся в ледовом замечаем, что у нашего парня рассечена губа. Кровь тонкой струйкой стекает по подбородку, алыми каплями пачкая лед. Камеры выхватывают лицо Бессонова крупным планом, транслируя на медиакуб. Заставляя меня охнуть и сжаться от ужаса, а толпу взвиться. Под сводами ледового прокатывается новый виток возмущений от народа, требующего удалить негодяя подрихтовавшего Бессонову лицо.

— Кровь — это пять минут. Сто проц, — говорит Димка.

— А то и пять плюс двадцать, — вторит ему Владимир Александрович.

Да хоть сорок пять — плевать!

Бессонов поднимается на ноги. Однако доезжает до лавки не без помощи ребят из команды. Они поддерживают его под руки, заводя на скамейку. Мое сердце болезненно частит, оставляя зарубки на ребрах. Пульс шарашит, подскакивая до таких значений, при которых нормальные люди не живут. Я перенервничала. Нет, не так, я не просто перенервничала — я чуть богу душу не отдала, когда увидела, как Арса впечатали в прозрачное стекло.

К дьяволу! Никакая победа не стоит таких жертв. Я его убью. Если его не добьют бугаи из команды противника, то это сделаю я! За то, что никакого чувства само-блин-сохранения у мужика нет! А ему, на минуточку, еще ребенка рожать и поднимать. Садик, школа, институт, ЗАГС — кто всем этим будет заниматься, если этому самоуверенному павлину свернут шею?

Ладно, утрирую.

Вдох-выдох, Марта.

Это нервное.

Эпизод был страшен не тем, что я потенциально боюсь остаться один на один со своими скорым материнством, а тем что я, наверное, умру если с этим обаятельным мерзавцем что-нибудь случится. Его боль я чувствую как собственную. Если ему хреново, то и мне хреново. А смотреть, как любимому человеку плохо — хреново втройне!

Но все обошлось.

В этот раз.

Ох, права Ирина Георгиевна: мальчикам хоккей — забава, а мы седые в тридцать лет. В лучшем случае. С таким напряжением не мудрено однажды начать рвать волосы на голове. Единственный плюс — на парикмахерской лысые нехило экономят.

— Выдыхай, а то сейчас лопнешь и всех нас забрызгаешь, — обнимает меня Ава. — Все хорошо, — успокаивающе растирает ладонями мои плечи. — Сидит вон твой красавчик, живой, почти здоровый и только слегка помятый.

— Я его обязательно домну за такие потрясения.

— Привыкай. Теперь тебе с этими “потрясениями” по девять месяцев в году жить. Начиная с августовской предсезонки.

— Не пойму, ты меня успокоить пытаешься или еще больше завести?

— Водички с лимоном? — хмыкает Ава, протягивая мне свою бутылку.

— Коньяка с ромашкой. Первое выпить, вторым закусить. Желательно сразу двойную порцию, — бурчу я беззлобно.

Ава посмеивается. Меня слегка отпускает. Я тоже улыбаюсь. Про коньяк — шутка, разумеется. Пить мне нельзя. Хотя с таким накалом страстей — не отказалась бы от бокала чего-нибудь крепкого. Исключительно потому, что мои оставшиеся нервные клетки уже не вывозят. Слишком многое на их долю выпало за последний месяц.

Через пару минут я успокаиваюсь окончательно. Мне удается выровнять пульс и дыхание, хотя руки продолжают мелко подрагивать, словно раз в секунду по ним пускают микроразряды тока.

Арсений уходит в раздевалку в компании доктора команды. Я, в каком-то абсолютно глупом и бесхитростном порыве, вскакиваю с места с намерением пойти за ним. Ха-ха, кто-то меня туда пропустит!

Да и Ава удерживает.

Сестра дергает меня за пояс джинс, усаживая мою задницу обратно на стул. Командует:

— Сиди. Он вернется.

— Откуда ты знаешь?

— Просто поверь мне. Для наших мужчин единственная уважительная причина пропустить финальный матч — умереть. А я сильно сомневаюсь, что твой Бессонов ушел в раздевалку, чтобы испустить дух.

— Это звучит ужасно! — охаю я.

— Правда редко бывает приятной, — пожимает плечами она.

— Ты такая спокойная, прям бесишь.

— Год жизни с профессиональным спортсменом и четырнадцать лет с начинающим — мои нервы уже титановые.

— Ну-ну, — тянет Димка. — Просто она бахнула убойную дозу валерьянки перед матчем.

Мы с родителями Арсения хохочем.

Ава отмахивается, закатив глаза:

— Подумаешь…

Мы возвращаем свое внимание на лед. Защитника — не по правилам впечатавшего Бессонова в борт — судьи удаляют на пять минут. И это шикарная возможность для нашей команды, чтобы переломить ход игры. Шанс за десять минут до конца матча пять из которых у нас будет численное преимущество. Правду говорят: нет худа без добра.

Игра возобновляется.

Все еще взбудораженная и шокированная произошедшим с Арсением публика даже не успевает сообразить, как на второй минуте большинства, в ходе удачной атаки наших ребят, как сказал Димка, в ворота соперника влетает первая шайба.

Счет: два — один.

Запоздалое громогласное “ура” сотрясает стены дворца. Наша “семейная” ложа тоже взрывается от радостных воплей. Мы сокращаем отрыв до минимального. И что это, если не проблеск надежды?

Только где мой Бессонов?

Я нервно поглядываю на ведущий в раздевалку тоннель, кусая губы.

Наше численное преимущество продолжается.

Секунды неумолимо бегут, а наши парни полностью берут игру под свой контроль. Не дают сопернику ни малейшей возможности перехватить шайбу. Наконец-то ощутив вкус победы — команда заводится и рвется в бой. А может заведенные неприятным эпизодом горят желанием отомстить? Черт их разберет, этих хоккеистов! Но оставшиеся три минуты большинства выходят у них фееричными. Однако вторую шайбу пропихнуть в сетку ворот соперника нам так и не удается.

За пять минут до конца матча, в момент очередной коммерческой паузы, я взвизгиваю от радости, когда вижу, как на скамейке появляется мой номер “сорок четыре”. Сердечко выплясывает в груди ча-ча-ча, когда Бессонов выходит на лед.

Я еложу попой по стулу и вытягивая шею, чтобы лучше его рассмотреть. С ним все в порядке. Относительно. Судя по трансляции на кубе: Арсу зашили рваную рану на губе — это дерьмо. Но на ногах мой наглец стоит твердо — это радует.

Едва вернувшись в игру Бессонов сразу же начинает раздавать указания сокомандникам. И это, черт побери, выглядит так сексуально! Максимально сосредоточенный взгляд, полоска пластыря на губе добавляющая выражению лица Арса суровости и поза готового броситься в атаку зверя… проклятье-е-е. Почему я раньше не замечала, как ему идет хоккейная форма? Он в ней такой… такой… властный.

Волоски на моих руках встают дыбом, а к щекам приливает кровь. Дрожь возбуждения прокатывается по телу. Я вытираю вспотевшие ладони о джинсы. Приходится “выписать” себе мысленный подзатыльник. Окстись, Марта! Тут карьера твоего мужика решается, а все о чем ты можешь думать это секс? Серьезно?

— Знаешь, тебе не помешает поработать над своей мимикой, — слышу шепот на ухо.

— Ч-что? — оглядываюсь на Аву. — Почему?

— Ты совершенно не умеешь контролировать свои эмоции, Мартышка. Они у тебя все на лице написаны.

— П-ф-ф, — фыркаю я. — Неправда!

— Правда. Готова поспорить, я знаю, о чем ты сейчас думаешь.

— И о чем же, мадам зануда?

— М-м, удобно ли заниматься сексом в хоккейной амуниции?

— Ой, отстань! — бурчу я, пихая Аву локтем в бок, с трудом сдерживая улыбку.

Сестренка хохочет. Отворачивается и только потом бросает:

— Неудобно. Мы с Яриком пробовали.

Тут приходит моя очередь хохотать. Дурочка!

Все, шутки в сторону. Наступают решающие пять минут игры. Триста секунд сливающиеся в одно мгновение наполненное таким нервным ожиданием и сумасшедшими скоростями, что голова кругом. В такие моменты я снова чувствую себя глупышкой, которая ни хрена не понимает в хоккее! Игра принимает настолько стремительный оборот, что пока я поворачиваю голову за шайбой в одну сторону, она уже отскакивает от борта и летит в другую. На губах перманентно застывает крик: то ли ужаса, то ли радости. А пальцы сводит от напряжения — сама того не замечая я до боли стискиваю их в замок.

За четыре минуты до конца третьего периода Арсений, лихо перемахивая через борт, выскакивает на лед. Напарник делает передачу в его сторону и попадает шайбой прямо “на крюк” Бессоновской клюшки. Вовремя, удачно, удобно! Долго не думая Бессонов набирает скорость. Толпа на трибунах вскакивает. Арс закатывается в зону соперника. Кажется так называется эта штука за синей чертой? На арене воцаряется напряженное молчание. Обманным движением Бессонов оставляет защитника за спиной. Второй защитник просто за ним не успевает. Арс выходит один на один с вратарем.

Я задерживаю дыхание.

Да что там, вся арена задерживает дыхание!

И…

Замах. Удар. Шайба со скоростью пули проскальзывает между ног вратаря и врезается в сетку ворот. Лампочка загорается. Зрители кричат. Это гол!

Два — два. Мы сравниваем счет. Да!

Я обмахиваю лицо ладонями. Поднимаюсь на ноги, приплясывая на месте от переизбытка эмоций. И не только я. Ирина Георгиевна и Ава тоже места себе не находят.

Какой потрясающий спорт этот ваш хоккей. Никогда не думала, что скажу это, но эффект долгожданной забитой шайбы сродни оргазму. Клянусь. Дайте перекурить…

Игра продолжается. Расслабляться рано. Чтобы забрать кубок нам нужно забить, как минимум, еще одну шайбу. А время бежит.

Осталось три минуты.

Две минуты.

Минута до конца.

Таймер начинает отмерять жалкие секунды, все быстрее приближая оставшееся основное время игры к нулю. Мои глаза не успевает следить за движениями шайбы, но я четко подмечают то, как отчаянно “доживает” последние мгновения игры соперник. Парни из команды противника фактически стелятся у своих ворот, чтобы помочь вратарю. Настолько сильно “давят” наши.

Но соперника такая жертвенность не спасает.

Я поднимаю взгляд на время.

Двадцать секунд.

Девятнадцать.

Восемнадцать.

Слышу лязг и опускаю глаза.

— А-а-а-а! — вскрикивает Ава. — А-а-а!

— Д-да! — верещит Димка. — Да-да-да! Так их!

— Гол! — кричит Ирина Георгиевна. — Это гол!

Гол? Как гол? Где гол? Какой гол?

Загоревшаяся за воротами соперника лампочка подтверждает. Мы снова забиваем. Наш капитан забивает! Ремизов запихивает шайбу в ворота за десять секунд до конца матча. О-чу-меть! Три — два. Ава в счастливом обмороке. Кажется ее валерьянка уже не справляется. Это что-то невероятное, а не матч. Поразительный, космический, легендарный финал!

Мамочки-и-и…

Я хватаюсь за сердце. Теперь только продержаться. Еще чуть-чуть продержаться!

Вбрасывание выносится в центр поля. Свисток. Шайба на льду. Парни бегут. Шайба летит. Вместе с ней и ледяная стружка из-под лезвий коньков хоккеистов хлещет во все стороны. Зрители на арене начинают обратный отсчет. Под сводами разносится слаженное десятком тысяч голосов:

— Три…

— Два…

— Один.

Звучит сирена.

Мы… мы победили?

Ахренеть, мы, черт возьми, победили!

Каток сотрясает ор десятков радостных мужиков: от хоккеистов до сервисменов команды. Стены ледового дворца вздрагивают от ликования фанатов. Вокруг творится такое…

У меня на глаза наворачиваются слезы. От счастья, радости волнения ли — непонятно. Это просто что-то не поддающиеся никакому контролю.

Наши парни скидывают шлемы, запускают краги и клюшки в воздух. Бросаются друг на друга и на вратаря, прыгая как шайка пацанов во дворе. Обнимаются и кричат. На головы им сыпется черное и золотое конфетти. Трибуны скандируют “молодцы-молодцы”. Мы с Авой и Ириной Георгиевной тоже обнимаемся. Плачем и обнимаемся. Скачем, радостно вереща. Это победа. Не только наших парней, но и наша. Наша общая победа!