Глава 18

В последние годы царь запил также, как и в начале нашего супружества. Вино и пиво лились рекой. Бывало, что Габриллион месяцами не выходил из запоя, пребывая в беспамятстве. Благо, мы с детьми добились переселения в другую часть дворца и уже не слышали тех скандалов, драк и поножовщин, которые Его Величество устраивал буквально у нас под дверью. Маленькая Ева прибегала ко мне в слезах среди ночи, когда за дверью начинался очередной дебош. На слезы сестры из смежной детской прибегал Архан, и мы втроем не спали до самого утра. После первого такого случая мне с трудом удалось отговорить Пита оставить царя в живых. Сошлись на том, что мы с детьми просто переедем.

Объяснить Лине вопрос о том, кто является ее папой, оказалось намного проще. Габриллион просто не замечал «свою» дочь. Евангелина была ему абсолютно безразлична. Подозреваю, он даже не помнил её имени. Пит, в отличие от царя, обожает свою малышку, задаривает её игрушками и только с ней позволяет себе побыть свободным и нежным мужчиной. С Арханом он держится более серьезно и сдержанно, проявляя свою отцовскую любовь иначе: дружеским потрепыванием по голове, обучением обращению с оружием и убеждением, что он сильный и отважный мальчик. Пусть с сыном Пит не нежничает, но Архан знает, что его любят ничуть не меньше сестры.

Часто, глядя на свою малышку, я вспоминала пророчество, данное мне много лет назад старой предсказательницей. Даже спустя годы я помнила каждое слово.

"Ты породишь того, кому хватит могущества свергнуть старый порядок. Волчонок сразит кабана, и воцарится мир, но пусть твой волк не думает, что он победил! Скажи волку, что грех его не прощен! С храбрейшим волчонком получит он лань, что прекраснее луны и светлее солнца. Озарит она светом своим мужские сердца, навлекая беду на себя. Отдаст волк на брачный алтарь свою слабость и счастье, свою кровь и плоть против воли своей. Как он отнял от сердца матери её драгоценность, так и у него отнимут ту, кто дороже самой жизни. Но знай: нет худа без добра. Лань унесется на крыльях ночи, и Древние возродятся под звездным небом".

Кажется, теперь, спустя восемь лет я поняла, о какой лани говорила тогда старуха. Евангелина как никто другой подходит под сравнение с этим трепетным и нежным животным. Нежная, добрая, невинная и светлая девочка. В ней чувствуется той силы, которая проскальзывает в Архане. Ева — очарование Пита, его цветок, который он ревностно оберегает. "Отдаст на брачныц алтарь свою радость и счастье". Неужели Пит насильно выдаст замуж нашу дочь? Неужели поступит с ней также, как поступил со мной мой отец? Поверить в это невозможно, а спросить прямо я не решалась. Знала, что Пит скептически относится к пророчеству. "Отнимут ту, кто дороже самой жизни". Кто посмеет отнять нашу девочку? Ответа не было.

— Спасибо тебе, — Пит благодарно сжал мою руку. — За то, что подарила мне семью, — его синие глаза светились такой искренней любовью и преданностью, что у меня сбилось дыхание.

Прошел час, и ровно за минуту до истечения времени наш мальчик вернулся из любимой рощи. Ева не отвлекалась от своей куклы. Начало вечереть, и мы засобирались домой. В последнее время нам редко удается собраться всем вместе, побыть наедине друг с другом, не опасаясь постороннего вмешательства. Жаль, что этот день заканчивается. Пит переместил нас во дворец. Семейный ужин — идеальное завершение вечера. Именно то, что нужно, чтобы чувствовать себя единой семьей. Если бы не…

— Ваше Величество, ваш супруг приказал вам и наследнику проследовать в Малую столовую, — проворковала служанка, вошедшая в спальню. О, нет! От досады я закатила глаза и чертыхнулась, не в силах сдержаться даже в присутствии детей. Почему именно сегодня?! Почему сейчас?! Что нужно от меня этому напущенному кабану, у которого от вина и пива даже кожа приобрела мерзкий красно-розовый оттенок. На царя противно смотреть, не то, что сидеть с ним за одним столом. Удивляюсь, как Серпенте удается спать с этим, с позволения сказать, мужчиной.

— Идите, — кивнул Пит. — Мы с Линой побудем здесь, подождем вас. Уверен, царь не будет держать вас там долго. Если задержитесь, я вмешаюсь.

— Дух рядом? — на всякий случай уточнила я. При общении с заядлым пьяницей в любой момент может сложиться непредвиденная ситуация.

— Конечно, — заверил Пит и, быстро поцеловав в губы на прощание, отпустил меня и Архана.

Сын держался рядом. Шагал справа, держа спину ровно. Для своих восьми лет он весьма высок, по росту уже догнал своего брата Рагнара и, кажется, вот-вот его перегонит. Сын Серпенты растет очень худощавым, бледным и болезненным ребенком. Мне очень жаль его. Когда вижу мальчика, всегда стараюсь улыбнуться и подбодрить его. Не могу припомнить ни одного случая, когда бы он улыбался. И пусть Архан и Рагнар периодически играют вместе и общаются, бастард царя растет очень мрачным ребенком.

— Наконец-то, — просипел Габриллион, стоило нам войти в столовую. Я бросила лишь один взгляд на Его Величество и с трудом подавила наползающую на лицо гримасу отвращения и презрения. Оплывшее лицо, пьяные поросячьи глаза, алая шея и отвратительная заплывшая жиром фигура. Куда делся тот статный воин, за которого я когда-то выходила замуж? Вместо него я вижу ненавистное и омерзительное подобие мужчины. — Долго же вы плететесь…

— Здравствуйте, Ваше Величество, — поздоровался Архан, плохо скрывая напряжение в голосе. Он опустил голову, стараясь не смотреть на царя. Даже ребенку это зрелище противно.

— Скажи своей мамаше, — севшим голосом просипел Габриллион, заерзав на стуле, — чтобы сделала лицо попроще. Ненавижу, когда она корчит такую угрюмую рожу.

Архан в ярости сжал кулаки. Стоя в шаге от него, я физически ощущала вскипающую в сыне злость. Он еще юн, плохо контролирует эмоции, и в любой момент они могут прорваться в мир в своей естественной ипостаси. Моя руки приобняла сына за плечи, пальцы успокаивающе погладили напряженные мышцы. «Все хорошо, сынок. Не нервничай» — без слов пыталась сообщить ему я.

Мы прошли и сели за стол. Да, это было неприятно, как садиться за один стол с грязной вонючей свиньей (хотя, пожалуй, настоящие свиньи все же ведут себя приличнее), но деваться некуда. Архан выглядел мрачнее тучи. Надеюсь, ему хватит сил сдержать себя и не наговорить лишнего.

— Я принял решение, — важно крякнул Габриллион. — Отныне мой наследник будет жить в соседних от меня покоях.

— Зачем? — нахмурилась я, уловив испуганный взгляд Архана.

— Затем, что ты плохо влияешь на моего сына, — с противной интонацией пояснил царь, зыркнув на меня залитым пьяным туманом взглядом. — Наследник трона должен жить рядом со мной и быть всегда на виду.

— Я не желаю переезжать, — мрачно нахмурился Архан, задышав так, будто вот-вот из его ноздрей повалит белый пар. Не припомню, чтобы прежде видела своего ребенка таким злым и негодующим.

— Тебя никто не спрашивает! — рявкнул на него царь. — Раз отец сказал — ты должен подчиниться. Хватит уже сидеть у мамки под юбкой. Пора становиться мужчиной.

— Мое обучение никак не связано с местом проживания, — не сдался Архан, вызвав у Габриллиона приступ неконтролируемого гнева. — Я не желаю жить и слушать вас бесконечный кутеж…

— Молчать, щенок! — громогласно воскликнул царь, и мы оба вздрогнули от его низкого, наполненного буйной силой. — Посмотри, во что ты превратила парня! — кабаноподобное существо метнуло в меня неадкватный взгляд. — Он же совершенно потерял ориентиры! Хватит! — удар тяжелого кулака по стулу заставил посуду звенеть. — Отныне я берусь за него! А ты занимайся девкой!

— Не кричи на маму, — тихий голос Архана, звучащий по-взрослому твердо и уверенно, поразил даже плюющегося Габриллиона. Он медленно повернул голову, вперив в мальчика свои глаза-пуговицы. Ребенок встретил этот взгляд без страха. Не опустил голову, не струсил, не затрясся. Я смотрела в его синие глаза и видела перед собой не ребенка, не маленького беззащитного мальчика, которого я как мать обязана защищать, а мужчину, наследника Пита, сына мужчины, которому я отдала свое сердце.

— Что ты сказал? — просипел царь, щуясь, будто пытался сфокусировать взгляд на мальчике, но у него это не получалось. — Что ты только что сказал мне, мелкий цыпленок…?

— Не кричи на мою маму! — повторил Архан громко и уверенно. Я не видела в его глазах ни капли страха перед рассвирепевшим царем. Удивительно, каким отважным и смелым мужчиной вырос мой сын. Даже мне не удалось удержать свой страх внутри, но Архан всем своим видом выражал готовность сражаться, выдержать натиск взрослого и опытного мужчины.

— Ах ты, щенок! — взревел Габриллион и., размахнувшись, попытался…ударить моего ребенка.

— Не смей! — вскричала я, и мой отчаянный возглас эхом отразился от стен и потолка. Тело двигалось быстрее, чем мысли успевали сформироваться в осознанные действия и решения. Я обхватила огромную ручищу царя, пытаясь не допустить удара кулаком по восьмилетнему Архану. Помню, как повисла на ней, распластавшись по столу.

— Проклятая свора! — негодующе прорычал Габриллион, тряся меня как грязную тряпку. — Как же вы все мне надоели! Ты, тварь и твои гаденыши! Поганая баба, за что ты мне?! За что?! Так надеялся, что ты сдохнешь, а ты, тварь, живешь и даже не стареешь!

— Закрой свой рот! — возопил Архан. Его громкий пронзительный голос, с присущей детской искренностью, заставил Габриллиона вздрогнуть. Царь поднял на сына изумленный взгляд, прекратив попытки отцепить меня от себя. Как кошка я вцепилась в его руку, опасаясь, что он вновь замахнется на ребенка, а потом…

Яркая вспышка озарила все вокруг. На уровне инстинктов я ощутила приближение чего-то мощного, могучего и сильного, инстинктивно сжавшись от страха. Мгновение — и Габриллиона смело в сторону, как хрупкий листочек на ветру. Огромный мужчина отлетел и врезался в стену, оставив на декоративной поверхности вмятину от своего тела.

— Матушка! — будто сквозь незримую пелену я ощутила прикосновение Архана к своей руке. Сын тряс меня, полулежащую на столе. — Мама! Мама! — Архан тряс меня, в голосе зазвенели слезы. Пришлось преодолевать головокружение и мелькающих перед глазами черных мушек, чтобы встать, дать понять ребенку, что я жива. — Мамочка, извини меня! — в синих глазках заблестели слезы. Архан обхватил меня, прижал головой к моей груди, и неожиданно для себя я поняла, как много силы в моем восьмилетнем мальчике. Он еще совсем ребенок, но его крепкие объятия помогли мне устоять на ногах, дали опору, не позволили свалиться на пол. В воздухе запахло чем-то строительным. Треснувшая штукатурка начала пылиться, рассеявшись в воздухе белесым туманом. — Тебе больно? — спросил сын, утирая с лица крупные слезы.