Глава четвертая

Наташе хотелось избавиться от изучающего, пристального взгляда посетительницы, и она протянула Виктории Геннадьевне журнал.

— Пожалуйста, здесь оценки Николая. Ознакомьтесь. Хотя я стараюсь всё выставлять в дневник.

Устроившись за первой партой второго ряда, Виктория Геннадьевна некоторое время листала журнал. Потом захлопнула его и отложила в сторону.

— Скажите, Наталья Тимофеевна, а как Коля может исправить плохие оценки по математике? Каковы ваши условия?

— Плохие оценки? — подняла брови Наталья. — У Николая нет плохих оценок.

— Даже одна тройка есть, а вы говорите — нет!

— Исправить можно только единицу; я обычно ставлю её, если кто-то по какой-то причине вообще не выполнил задание. Двойку можно только закрыть другой оценкой. Что касается отметки «удовлетворительно», — такие отметки я не даю исправлять.

— Почему?

— Потому что уверена: оценки отражают реальное положение дел в определённый момент времени. Сейчас отметки Николая значительно улучшилось, и это говорит о том, что Коля усвоил материал.

— Но вы ведь понимаете, Наталья Тимофеевна, что с такими отметками о пятёрке за первую четверть даже речи не идёт?

— Об этом ещё рано говорить, — пожала плечами Наташа.

— Как же рано? До каникул осталось каких-то две недели.

— Если по оценкам будет выходить «четыре», значит, я выставлю «четыре». Если «пять» — выставлю «пять».

— Коля впервые получит «четыре» за четверть. Впервые за шесть с лишним лет!

— Я уверена, Виктория Геннадьевна, что степень усвоения материала и умение ориентироваться в нём в данном случае гораздо важнее оценки.

— Легко вам рассуждать! — раздражённо вскинулась Неверова, и её красивые глаза стали злыми. — Это ведь не ваш ребёнок, а мой.

— Простите за резкость, Виктория Геннадьевна, — Наташа почувствовала, что тоже начинает раздражаться, — но оттого, что Коля получит за четверть «четыре», он не перестанет быть вашим ребёнком. В случае Николая четвёрка — это стимул для развития, а не повод для уныния.

— Я посмотрела оценки у одноклассников Коли. По математике «пять» за четверть не выходит ни у кого. Ни у кого, Наталья Тимофеевна! Вы уверены в том, что причина этого заключается в способностях учеников, а не в вашей состоятельности как педагога? Думаю, руководство школы должно более серьёзно задуматься о верной расстановке учителей-предметников по параллелям. Возможно, у вас ещё нет достаточного опыта работы для того, чтобы преподавать в седьмых классах.

Наташа вспыхнула. Она собиралась повторить фразу, сказанную однажды Дмитрию Николаевичу, однако поняла, что ей совсем не хочется приглашать Викторию Геннадьевну на открытый урок.

— Почему же вы не ставили перед руководством школы вопрос ребром в прошлом году, Виктория Геннадьевна? Всё устраивало? Пятёрка — и ладно?

— Вы сейчас о чём, Наталья Тимофеевна? — усмехнулась Неверова. — Вы подвергаете сомнению методы преподавания Нинели Фёдоровны? Педагога с огромным стажем?

— Виктория Геннадьевна, мне не хотелось бы продолжать разговор в подобном ключе. Это неэтично и просто непорядочно.

— А я и не намерена продолжать разговор. Во всяком случае, с вами, Наталья Тимофеевна, — Неверова встала. — Понимаю, молодость — она такая! Распирает от ощущения собственной значимости? Но самоутверждаться за счёт наших детей вам никто не позволит!

— Как угодно, — Наташа тоже встала.

Виктория Геннадьевна ушла не прощаясь, оставив после себя шлейф немного резковатых сладких духов.

* * *

Минула ещё неделя, и в один из вечеров, выходя со школьного двора, Наташа услышала, как её окликнули. Этот голос она узнала бы из тысяч голосов, хоть и не слышала его уже более половины месяца, да и до этого слышала нечасто.

Девушка замерла, стараясь выровнять дыхание, пока Дмитрий Николаевич не подошёл к ней. Заодно попыталась придать лицу максимально постное выражение.

— Здравствуйте, Наталья Тимофеевна! Я к вам по делу. Вы домой? Позволите вас подвезти? Я на машине. Погода явно не способствует пешим прогулкам, а вы ещё и без зонта.

— Здравствуйте, Дмитрий Николаевич. Я всё же хочу прогуляться. Устала за целый день в помещении, хочется уличного воздуха, пусть даже сырого и холодного.

— Тогда подождите чуть-чуть, я мигом!

Наташа удивлённо смотрела на Неверова, который сейчас походил не на строгого майора, а на мальчишку. Метнулся к машине и почти тут же вернулся обратно. В руках у него были длинный чёрный зонт и какой-то свёрток.

Вскоре зонт был раскрыт, и Неверов, мгновенно перевоплотившись в строгого майора, распорядился:

— Возьмите меня под руку, Наталья Тимофеевна! Так мы оба поместимся под зонтом.

— А машина?

— Пусть вас это не беспокоит. Позже заберу.

В те недели, в течение которых они не виделись, Наталья тысячу раз говорила себе слово «нельзя», запрещала думать о Дмитрии Николаевиче, но сейчас в долю секунды растеряла всю свою решимость.

Послушно положила ладонь на локоть Неверова и пошла рядом. Спутник подстроился под её шаг. Сначала по привычке шли молча, но молчание в этот раз нарушила девушка.

— А что за важное дело у вас ко мне, Дмитрий Николаевич?

Почему-то ей подумалось, что Неверов пришёл продолжить разговор, начатый его женой.

— Я принёс вам задачник, который вы искали…

Наташа резко остановилась и задохнулась от восторга, во все глаза глядя на Неверова.

— Но как вам удалось⁈ Дмитрий Николаевич, я… так вам благодарна! Вы даже представить себе не можете! Я в таком долгу! Сколько…

— Даже не начинайте, — покачал головой майор. — Это же для детей, для их развития. Никаких денег не возьму.

— Спасибо вам… Спасибо! — Наташа едва не плакала.

— Ну-ну, Наталья Тимофеевна! — Неверов осторожно коснулся Наташиной ладони своей крепкой обветренной рукой. — Держитесь! Вы же учитель.

— Я даже поверить не могу! Такое счастье!

Неверов странно смотрел на девушку.

— Удивительная вы, — вырвалось у него, казалось, против воли.

Он немного помолчал, глядя на притихшую Наташу, а потом будто спохватился:

— Ещё мазь вам принёс.

— Мазь?

— Да, для суставов. Друг привёз. Он сибиряк, ездил в отпуск на родину. Мазь на натуральной основе. Отдадите вашему дедушке, пусть втирает в ноги дважды в день.

Всю дорогу до дома Наташи они оживлённо беседовали, но не было сказано ни слова ни о визите Виктории Геннадьевны, ни о Валентине.

Потом Неверов пошёл обратно, за машиной, а Наташа бежала по лестнице подъезда и размышляла о том, что её нынешнее состояние можно определить одним простым словом.

Счастье…

* * *

Пятёрок у Коли Неверова оказалось на две меньше, чем четвёрок, да и единственная тройка никуда не делась, однако Наташа вывела ему по алгебре за четверть «отлично». Что касается геометрии, по ней у мальчика вышла твёрдая пятёрка, там он «вырулил» ещё раньше.

Решение было принято вовсе не из-за визита грозной Виктории Геннадьевны; её приход мог вызвать только то, что папа Наташи называл «обратной реакцией», то есть, противодействие. Но Коля ведь ни в чём не виноват!

Наташа была уверена в том, что Николай заслужил пятёрку по алгебре своими старанием и упорством, а не хлопотами его мамы. В завершающие четверть недели за все работы он получал только «отлично».

В последний день первой четверти у Наташи было всего два урока во второй смене, и девушка уже собиралась домой, когда к ней пришла секретарь и пригласила пройти в кабинет директора.

Наталья терялась в догадках, но не будешь же спрашивать: «А зачем?», и тем более, спорить.

— Можно, Мария Степановна? — постучав в двери директорского кабинета, спросила Наташа.

— Да-да, конечно, — не поворачиваясь, ответила директор.

Она стояла у окна, сложив руки на груди, и пристально смотрела в начинающиеся серые сумерки.

Мария Степановна Фетисова стала директором школы ещё в те времена, когда сама Наталья была ученицей начального звена, потому знакомы они были достаточно давно. Когда Наташа пришла в свою школу по распределению, Мария Степановна встретила её как родную.

— Присядьте, Наталья Тимофеевна, — вздохнув, директор повернулась, подошла к своему столу, села и поправила безупречную причёску, в которой уже вовсю сверкали серебристые нити седины.

Наташе вдруг стало тревожно. Чувство было неясным и нелогичным, поскольку девушка прекрасно понимала, что делать выговор ей не за что. Её очень хвалили на последнем педсовете и ставили в пример другим молодым учителям. С тех пор не могло ничего измениться.

— Наталья Тимофеевна… Наташа, — директор сняла очки в чёрной оправе и положила их на стол, но продолжала перебирать пальцами дужки.

Наташа заметила, что руки Марии Степановны едва заметно подрагивают, и чувство тревоги усилилось. В груди стало как-то тесно, а горло сжалось.

— Я предлагаю тебе перевод, Наталья. Очень хорошее место, физико-математическая школа в…

Мария Степановна произнесла название областного центра, а Наташе показалось, что ей всё это снится. Она даже удивиться не могла, — настолько ничего не поняла. Смотрела на директора и хлопала глазами, как кукла.

— Там работает завучем моя бывшая однокурсница, мы с ней очень хорошо общаемся. Прекрасная возможность, Наташа! Учителям предоставляются отдельные комнаты в хорошем общежитии, да и очередь на получение жилья льготная, подходит быстро.

— Но я не планировала никуда уезжать, Мария Степановна! Я мечтала преподавать в родной школе!

Наташа будто отмерла, заговорила горячо и возмущённо.

— Надо уехать, девочка, — с нажимом сказала Фетисова, пристально глядя на Наталью. — Поверь, это лучший вариант. Хотя бы временно уехать, да только я уверена, что тебе понравится работать в более сильной школе. Это твой уровень, по твоим способностям и амбициям.

— Для кого это лучший вариант? Кому надо, чтобы я уехала? Мне нравится работать на своём месте.

— Ты можешь заупрямиться и отказаться, конечно, но поверь: она всё равно не даст тебе работать здесь, да и вообще в городе. Выдавит тебя. Но если не получится решить вопрос мирно, то выдавит она не только тебя.

— Кто «она»? — удивлённо спросила Наташа.

— Неверова. Виктория Геннадьевна. Она уже полгорода на уши поставила. Она председатель профсоюзного комитета в части, работает заведующей гарнизонным магазином, и связи у неё повсюду. Мне уже дважды из гороно звонили, рекомендовали «убрать» тебя из школы. Для твоего и моего блага, так и сказали.

— Убрать? — тихо переспросила Наташа.

В ушах зашумело, к горлу подступила тошнота.

— Теперь ты понимаешь, что я предлагаю тебе лучший вариант? Если зададутся целью тебя уволить, поверь, найдут за что. И на школу целенаправленно проверок нашлют, мне не отбиться будет. Просто по-человечески пойми: в этой школе вся моя жизнь. У меня ведь ни семьи, ни детей. Вся жизнь здесь.

— Но за что, Мария Степановна? — Наташе показалось, что она просипела эти слова, а не сказала вслух.

— А ты не знаешь, за что? Даже я видела, как тебя майор Неверов у школы встречал, а потом провожал куда-то. Вокруг множество глаз и ушей, Наташа. Каково Виктории Геннадьевне, сама подумай? Она борется за свою семью, используя все доступные средства. Это её жизнь. А у тебя всё ещё впереди. Встретишь своё счастье, чистое, не чужое. Не ворованное.

— Но… Мария Степановна, поверьте, ничего, ничего не было, даже намёка!

— Это сейчас. Наверняка супруге виднее, что с мужем неладное творится. Верю, что ничего не было. А ты можешь поклясться в том, что никогда ничего и не будет? Самой себе поклясться в том, что в случае чего устоишь? А?

Наташа побледнела и опустила голову.

— У него дети, Наташа. Двое пацанов, — правильно истолковав реакцию Натальи, сочувствующе и тихо продолжила Мария Степановна. — Да и жена с ним с юности по гарнизонам мотается. Впереди у Дмитрия Николаевича академия, звание подполковника, карьера. А если оступится, и всё? Он ведь человек живой, молодой мужчина. Видела я, как он на тебя смотрел. Ты, может, ещё и не понимаешь этого, не замечаешь.

Наташа не стала говорить о том, что всё прекрасно замечает. И что в чистую дружбу между женщиной и мужчиной, да ещё женатым, не верит. Но она надеялась, что ей удастся хоть немного побыть рядом с Неверовым. Просто побыть. Видеть его время от времени, слышать… Глупо, конечно. И неправильно.

— Давить я на тебя не стану, Наталья. Каникулы тебе на раздумья. Школа будет работать, конечно, но обстановка тут совсем другая, не такая, как в учебные дни. Можно и поразмышлять. Только помни всё, что я тебе сказала. Поверь, я краски не сгущаю; скорее, наоборот. Думаешь, мне самой хочется тебя отпускать? Таких толковых учителей, да ещё настолько молодых по пальцам можно пересчитать. Иди. Обдумаешь, примешь решение и сообщишь мне в конце каникул.

Наташа попрощалась и покинула кабинет директора, но отправилась не к себе, а в сторону столовой, расположенной между первым и вторым этажами.

Просто стояла в дверях, вдыхая знакомый с детства запах, и думала. Она уже честно ответила себе на все неудобные вопросы и теперь мысленно прощалась со своими мечтами, хоть и понимала, что уедет ещё не завтра.

Прощалась с мечтой о новогодней ёлке, — огромной, до потолка, — которую установят в столовой в двадцатых числах декабря. А потом начнутся утренники для учеников, костюмированные балы.

Прощалась с песней из популярного фильма «Розыгрыш». Для неё эта песня не прозвучит со сцены в столовой, где всегда проходят Последние звонки в их школе.

Не получилось у неё вернуться как следует в родную школу, и по «тихим школьным этажам» ходить смысла нет. Она сама всё испортила. А ещё она прекрасно понимала, что по-другому бы не смогла: это сильнее её.

Резко развернувшись, Наташа быстро пошла к кабинету директора, а потом и вовсе перешла на бег. К счастью, Мария Степановна оказалась у себя.

— Я согласна, — запыхавшись, Наталья привалилась спиной к стене. — Я уеду, Мария Степановна. Только у меня есть условие. Не просьба, а именно условие. Никто не должен знать о моём переводе, пока я не уеду.

* * *

Оформление документов заняло больше времени, чем ожидала Наталья, потому уезжать она должна была одиннадцатого ноября, в субботу, а с понедельника, тринадцатого, собиралась приступить к работе в новой школе. В новом городе. В другой жизни.

Родители восприняли новость о переводе Наташи спокойно; к счастью, они даже не подозревали об истинной причине поспешного отъезда дочери.

Отцу сообщили новости по телефону, заказывали переговоры, ведь он всё ещё был на Севере. Мама хлопотала, помогая дочери собираться в дорогу.

Был вечер десятого ноября, как раз накануне отъезда Наташи, когда раздался звонок в двери. Вера Иннокентьевна, мама Натальи, пошла к двери, вслух удивляясь, поскольку гостей женщины не ждали.

— Наташа, тут к тебе пришли, — громко и удивлённо сообщила мама из прихожей через несколько секунд.

Девушка поправила домашний халат и убранные в «хвост» пышные волосы, раздвинула шторы, отделяющие гостиную от прихожей, и замерла. У входной двери стоял Дмитрий Николаевич.