Глава 1

Четырнадцатое февраля праздником не назовешь. Просто маркетинговый заговор производителей открыток и день национальной скорби для всех одиноких женщин с IQ выше комнатной температуры.

Я запихиваю в рот сразу целую шоколадную конфету с пралине. Вкусно. Углеводный удар по гипоталамусу становится именно тем, что доктор прописал. Роль доктора исполняю я, если что. И мой диагноз на сегодня определяет острую недостаточность здравого смысла, осложненную свиданием с идиотом.

«Саша, ты такая... уютная», — протянул он мне полчаса назад, помешивая латте.

Уютная. В переводе с мудацкого на человеческий это означает: «Я бы с тобой замутил, если бы на необитаемом острове вымерли все кокосы, но знакомить с друзьями не буду, потому что ты занимаешь слишком много места в пространстве».

А еще он выдал: «Ты слишком... интенсивная. Мне нужна девушка попроще».

Попроще. Подразумевается: потупее.

Давлю педаль газа сильнее, чем следует. Мой красный кроссовер рычит, словно разделяет мое негодование. За окном творится сущий ад. Метель решила, что сегодня отличный день для косплея апокалипсиса. Снег не падает, он летит горизонтально, белыми пулями атакуя лобовое стекло. Дворники мечутся в истерике, пытаясь расчистить эту белую круговерть, но проигрывают с разгромным счетом.

— Да пошел ты со своим «уютом», — бормочу с набитым ртом. Шоколад тает на языке, смешиваясь с горечью обиды. — Я не плед из Икеи. Я, черт возьми, женщина-праздник. Фейерверк. Цунами!

А еще я идиотка, которая поехала на дачу подруги в такую погоду, потому что не хотела сидеть дома одна и поглощать мороженое прямо из ведерка.

Кстати, о цунами.

Колеса теряют сцепление с дорогой. Мир за окном превращается в безумную карусель из черных стволов и белых вихрей. Внутренности подпрыгивают к самому горлу, перекрывая доступ кислороду. Руль становится бесполезным куском пластика в моих руках.

— Твою ж Машу! — визжу я.

Мир вокруг сминается со звуком рвущейся жести. Ремень безопасности врезается в ключицу, выбивая воздух из легких. Зубы клацают так, что я удивляюсь, как они не рассыпались в крошку. Голова дергается вперед, шея хрустит, и на секунду я уверена, что сейчас умру. Прямо здесь. В День святого Валентина. Одна.

Потом воцаряется тишина.

Двигатель глохнет. Салон погружается в темноту, разбавленную лишь тусклым светом приборной панели, который мигает и гаснет окончательно. В ушах звенит. Сердце подпрыгивает к самому горлу, пытаясь проломить грудную клетку.

Сижу, вцепившись в руль до боли в суставах. Жива? Вроде да. Руки-ноги на месте. Только шоколад размазался по подбородку, и, кажется, я прикусила язык. Металлический привкус крови смешивается с пралине. Отвратительная комбинация.

Пытаюсь завести свою "Вишенку", но увы...

— Отлично, Цветкова, — шепчу в пустоту. Пар изо рта облачком оседает на ледяном руле. — Просто блестяще. Ты не просто уютная, ты теперь еще и недвижимость.

Тянусь к телефону дрожащими пальцами. Экран загорается, освещая салон мертвенно-бледным светом. «Нет сети». Ну конечно. А чего я ожидала? Вышки 5G посреди леса?

Стужа начинает пробираться внутрь. Сначала пальцы, потом ноги. Двигатель мертв, значит, и печка тоже. Кутаюсь в свою белую шубку из эко-меха, которая сейчас выглядит так, будто её пережевал снежный барс.

Внезапно снаружи раздается звук.

Тяжелый, ритмичный хруст снега под чьими-то ногами.

Кто-то идет.

Моя спина мгновенно превращается в ледяной столб. Случайные прохожие здесь не ходят. В такую погоду, в этой глуши нормальные люди сидят дома и пьют глинтвейн. Здесь передвигаются только волки и те, кто хочет, чтобы их жертва кричала, пока никто не слышит.

По позвоночнику стекает ледяная струйка, не имеющая ничего общего с температурой за бортом.

Андрей.

Мой бывший неудачный клиент. Мой личный кошмар. Мой сталкер.

Три чертовых года он превращает мою жизнь в сценарий дешевого триллера. Сначала приходили «невинные» сообщения: «Ты сегодня прекрасно выглядишь в этом синем платье». Потом появлялись цветы под дверью без записки. Потом нашлась взломанная почта и мои фото, сделанные через окно спальни.

Я меняла квартиры и номера. Даже перекрашивалась в блондинку, что оказалось ужасным опытом, мои волосы до сих пор в шоке. Но он всегда находит меня.

«Мы связаны, Сашенька. Ты просто еще не поняла», — прошипел он мне в трубку неделю назад, прежде чем я выбросила очередную сим-карту.

А сегодня... сегодня, когда выходила из ресторана, мне показалось, я заметила его машину.

Может, он подстроил это, перерезав тормозной шланг?

Хруст шагов приближается и стихает прямо у моей двери, заставляя сердце пропустить удар. За окном раздаётся глухой стук, три коротких удара по боковому стеклу.

Вздрагиваю всем телом, роняя телефон. Он падает куда-то под сиденье, экран гаснет. В темноте за стеклом вырисовывается огромный, бесформенный силуэт. Не человек, а гора меха. Шапка-ушанка, надвинутая на глаза, и гигантский, лохматый тулуп делают фигуру квадратной и нечеловечески массивной.

Андрей?

Нет, Андрей щуплый, метр семьдесят максимум. Но в такой одежде кто угодно будет выглядеть как снежный человек.

А может, он нанял кого-то? Или сам окончательно сошел с ума и нарядился в шкуру убитого медведя?

Паника затапливает сознание ледяной волной. Кортизол бьет по надпочечникам. Бей или беги. Бежать некуда, ведь двери заблокированы сугробами, кроме водительской. А там — он.

Мой взгляд падает на пассажирское сиденье. Среди разбросанных книг по когнитивно-поведенческой терапии и пустых фантиков, лежит она. Моя прелесть, подарок любимой подруги Киры на прошлый Новый год. Алюминиевая бейсбольная бита.

Я вожу её с собой не для спорта. Я вожу её для Него.

— Ну давай, собачий сын, — шепчу, чувствуя, как страх трансформируется в первобытную ярость самки, загнанной в угол. — Я тебе устрою терапию. Гештальт закроем прямо здесь.

Хватаю холодный металл и пальцы сжимают рукоять до боли.

Фигура наклоняется к стеклу, пытаясь рассмотреть, что внутри. Огромная рука в меховой варежке тянется к ручке двери, дергает её.

Я не буду ждать, пока меня вытащат, как котенка из коробки. Эффект неожиданности становится моим единственным преимуществом.

Резко дергаю ручку на себя и толкаю дверь плечом изо всех сил. Она распахивается с протестующим скрипом, ударяя по сугробу и по ногам того, кто стоит снаружи.

В салон врывается ледяной ветер, пахнущий снегом, хвоей и чем-то еще... псиной? Старым мехом?

Огромная фигура в тулупе нависает надо мной, заслоняя собой весь мир, весь свет и кислород.

— Эй, вы в порядке? Я видел, как вы... — доносится низкий бас из глубины мехового воротника.

— ПОЛУЧАЙ, УБЛЮДОК! — ору, выпрыгивая из машины, как черт из табакерки.

Я вкладываю в удар всё: три года страха, бессонных ночей, переездов, смен номеров, параноидальных оглядок через плечо. Три года украденной жизни. И еще — неудачное свидание, слово «уютная» и весь этот чертов День святого Валентина.

Бита описывает дугу, целясь в район ушанки.

БДЫЩ!

Удар приходится в плечо. Тулуп оказывается слишком толстым, он гасит инерцию, но звук все равно смачный, глухой, как удар по мешку с песком.

Меховая гора рычит, словно раненый медведь. Не кричит, не ругается, а именно рычит.

— Какого... — начинает он, но я не даю ему договорить.

Замахиваюсь снова, целясь ниже, в корпус, но тут мир переворачивается. Его пальцы смыкаются на моем запястье горячим, живым капканом, от которого ток проходит прямо к позвоночнику. Резкий рывок, и меня впечатывают спиной в борт моей же машины. Металл холодный даже через шубку. Воздух вылетает из легких со свистом.

Бита вылетает из моей руки и исчезает в сугробе с глухим шлепком.

— Совсем больная?! — гремит «медведь» прямо мне в лицо. Его дыхание обжигает щеку паром.

Зажмуриваюсь, ожидая удара ножом, удавки, чего угодно. Сердце бьется где-то в горле, перекрывая дыхание. Руки, которые держат меня за плечи, слишком сильные. Я не смогу вырваться.

Но удара нет. Есть только тяжелое дыхание и запах... не псины, а морозной свежести, кожи, табака и мужского одеколона. Чего-то хвойного и терпкого.

— Руки по швам! — командует низкий голос, с хрипотцой, от которой вибрирует воздух между нами. — Не дёргаться!

Открываю один глаз. Потом второй.

Мужик отпускает меня, делает шаг назад и с раздраженным рычанием дергает завязки своего необъятного тулупа. Снег сыплется с его плеч.

— Что вы... — сиплю, прижимаясь спиной к машине. Мысли мечутся. Эксгибиционист в лесу? В самом деле? Такого поворота даже моя жизнь не предполагала.

Тулуп распахивается, и в тусклом свете, льющемся из салона машины, становятся заметны золотые пуговицы, поблескивающие на фоне тёмной ткани, погоны с аккуратными нашивками и портупея, пересекающая широкое плечо. Значок с эмблемой властно бросает свой отблеск, словно намекая, что передо мной не маньяк, а человек, явно связанный с законом.

Моргаю раз за разом, но перед глазами всё ещё плывёт, как будто в голове заело механизмы, и они отказываются слаженно работать, оставляя меня в состоянии растерянности.

Вместо маньяка передо мной стоит офицер полиции. Майор, судя по звездам на погонах, которые сейчас выглядят как насмешка вселенной надо мной.

Он стягивает ушанку, и я вижу лицо.

Господи.

Жесткое, будто вырубленное из гранита. Темная борода, аккуратно подстриженная, с проседью на подбородке. Волевая челюсть, которой можно колоть орехи. Прямой нос с едва заметной горбинкой, оставшейся от старого перелома. И глаза цвета арктического льда, холодные, пронзительные, в которых сейчас плещется смесь боли, раздражения и плохо скрываемого желания кого-нибудь пристрелить. Желательно меня.

На его шее, там, где расстегнут воротник кителя, бьется жилка. Спокойно так бьется, ровно. Совсем не так, как моя, которая сейчас прорвет кожу.

Он массирует плечо через форму, морщась.

— Нападение на сотрудника полиции при исполнении служебных обязанностей, — цедит он сквозь зубы, не сводя с меня взгляда. Низкий, хрипловатый голос заставляет что-то вибрировать внизу живота. — Статья 318 Уголовного Кодекса Российской Федерации. Лишение свободы на срок до десяти лет. С праздничком, гражданочка.

Он стряхивает снег с рукава резким, злым движением.

Я сползаю по дверце машины вниз. Колени подгибаются. Снег под ногами хрустит, когда я приземляюсь задницей в сугроб.

— Вы... вы мент? — вырывается у меня тонкий, детский писк. Господи, как интеллигентно. Фрейд бы заплакал от стыда за меня.

— Майор Медведев, — отрезает он. Наклоняется, поднимая мою биту из снега. Взвешивает её в руке, словно оценивая. — Дмитрий Сергеевич. И я очень надеюсь, что у вас в багажнике не труп мужа или любовника, потому что иначе я не понимаю, зачем встречать помощь бейсбольной битой по голове.

Он смотрит на биту, потом на меня, приподнимая бровь.

— Хотя, судя по удару, вы в этом не новичок. Где тренировались? В женской колонии?

— Я думала... — голос дрожит. Адреналин отступает, и меня начинает трясти. Зубы стучат так, что я едва могу говорить. — Я думала, вы... он. Маньяк. Он преследует меня. Три года. Я думала, что это он...

Медведев хмыкает. Звук короткий, лишенный всякого сочувствия. Он оглядывает меня с ног до головы, и его взгляд задерживается на моей шубке из эко-меха, теперь мокрой и облепленной снегом, на платье, задравшемся выше колен и на моем лице.

Инстинктивно провожу языком по нижней губе и чувствую вкус крови, смешанной с шоколадом. Вид у меня, должно быть, как у Джокера после неудачного корпоратива.

— Маньяк, значит, — он поднимает вторую бровь. В уголках его глаз мелькает насмешливый огонек, но взгляд остается сканирующим. — С таким ударом, леди, маньяки должны писать на вас коллективные заявления в профсоюз. Вы мне чуть ключицу не сломали. Или челюсть. Еще не решил, что болит сильнее.

Майор поворачивает плечо, и снова морщится. Он выглядит огромным. Даже без тулупа его плечи шире, чем дверной проем моей квартиры. Он стоит устойчиво, широко расставив ноги в высоких берцах, словно скала, о которую разбиваются волны моей истерики. Снег на его форме тает, оставляя темные пятна на ткани.

— Машина сдохла? — он указывает подбородком на мою "Вишенку", наполовину зарывшуюся в сугроб.

— Да, — выдавливаю. — И телефон не ловит.

— Я вижу, — он оглядывается. — У моей тоже аккумулятор сдох. Встать сможете сами? Или мне вызывать МЧС с краном и бригадой психологов?

— Хам, — бормочу, пытаясь встать из сугроба, в который я так элегантно плюхнулась. Нога в ботильоне на шпильке проваливается глубже, снег забивается внутрь, обжигая лодыжку ледяным укусом. — Я сама!

Делаю попытку встать красиво и гордо, как в кино, но гравитация, физика и мои идиотские шпильки против меня. Поскальзываюсь, взмахиваю руками, пытаясь поймать равновесие, и снова лечу назад.

Медведев вздыхает. Тяжело, обреченно, как человек, который мечтал о тихом вечере у камина с книгой, а получил цирк с конями и психованной бабой с битой.

Делает шаг вперед, перехватывает меня за талию. Его руки огромные, сильные и горячие даже через мокрую шубку и платье. Он легко, одним движением, словно я не вешу свои честные под сто килограммов, ставит меня на более-менее расчищенный пятачок дороги.

На мгновение оказываюсь прижатой к его твердой, словно броня, груди. Под ладонями ощущаю напряжение его мышц, скрытых под форменной тканью, а нос невольно касается шеи, прямо под острым изгибом подбородка. Запах — резкий, обволакивающий, смесь мороза, хвои, табака и чего-то необъяснимо мужского, с едва уловимым оттенком кожи и солоноватой влаги, — накрывает меня волной, заставляя голову закружиться сильнее, чем от бокала шампанского. Жар его тела пробивается сквозь одежду, обжигая кожу, заставляя сердце биться чуть быстрее.

— Стоите? — его голос над моей макушкой кажется глуше, когда он так близко.

— Стою, — пищу, поспешно отстраняясь и поправляя шубку дрожащими руками. Кровь бросается в лицо, опаляя кожу.

Дмитрий наклоняется, поднимает мою биту из снега второй раз, отряхивает её и взвешивает в руке, словно оценивая.

— Неплохой инструмент, — говорит он, разглядывая рукоять. — Орехокол? Или у вас хобби такое, избивать случайных прохожих?

— Успокоительное, — огрызаюсь, пытаясь вернуть самообладание и остатки достоинства. — Для особо навязчивых типов. Работает лучше, чем валерьянка.

— Заметно, — прячет кривую ухмылку, но взглядом оценивает меня как потенциальную угрозу. Или идиотку. Скорее всего, идиотку. — Ладно, воительница. Машины наши останутся здесь до весны. Или до того момента, как приедет эвакуатор, что в такую погоду одно и то же. Аккумулятор сдох, генератор, скорее всего, тоже приказал долго жить. Связи нет ни у вас, ни у меня.

Он достает из кармана тулупа рацию, щелкает кнопкой. Шипение помех.

— База, это Медведев. Прием, — говорит он в рацию. Тишина. Еще одно шипение. — База, прием. Черт.

Убирает рацию обратно.

— Глушит, — бросает он. — Метель. Или вы своей битой вышку сотовую тоже погнули?

— Что делать? — оглядываюсь на темный лес вокруг. Ветер воет так, будто там действительно бродит стая голодных Андреев, ждущих своего часа.

— Тут недалеко есть егерский домик, — он указывает подбородком куда-то в темноту. — Метров пятьсот. Переждем бурю там. Выбраться нам сейчас все равно никто не поможет. Дороги замело. Будем ждать утра.

Смотрит на меня выжидающе.

— Я не пойду с незнакомым мужчиной в лес! — включаю режим «правильная девочка из хорошей семьи», хотя прекрасно понимаю, что выбор у меня стоит между замерзанием насмерть в машине и прогулкой с Робокопом в погонах.

— Гражданочка, — его тон заставляет выпрямить спину, втянуть живот и сдать нормы ГТО. — Я майор полиции. У меня есть удостоверение, табельное оружие и, благодаря вам, ушибленное плечо, которое будет болеть еще неделю. Если бы я хотел вас обидеть, я бы просто не мешал вам замерзать в этой консервной банке. Через час вы превратитесь в ледышку. Красивую, но мертвую. Мне не нужны трупы в моем районе, они портят статистику.

Черт возьми, обидно, но логично.

— Ладно, — бурчу, наклоняясь к машине и выуживая из салона сумку. Телефон так и остался где-то под сиденьем, но какая разница, если сети нет. — Но предупреждаю, я практикующий психолог. Могу вынести вам мозг быстрее, чем вы достанете свой пистолет.

— Психолог? — фыркает. — Отлично. Значит, сами себе потом объясните, почему нападать на сотрудника полиции и вести себя в лесу как истеричка является плохой стратегией выживания.

Разворачивается, закидывая мою биту себе на плечо, словно это его трофей.

— Бита пока побудет у меня. Во избежание рецидивов и повторных черепно-мозговых травм. Не отставайте... милочка. И не кричите, здесь водятся волки, и они не любят шум.

— Я не милочка! — возмущенно кричу его широкой спине, которая уже скрывается в метели. — Я Александра Викторовна Цветкова! Кандидат психологических наук!

— Ага, — доносится из темноты насмешливый голос. — Кандидат наук с поставленным ударом. Впечатляет. Шевелитесь, Александра Викторовна. Тащить вас на себе не буду. Спина не казенная, и лимит героизма на сегодня я уже исчерпал.

Смотрю на свою "Вишенку", похожую на брошенную елочную игрушку в сугробе, потом на удаляющуюся фигуру майора. Его тулуп темнеет от снега, плечи широкие, походка уверенная, несмотря на метель.

Вздыхаю. Поправляю шапку. Перекидываю сумку через плечо.

И, проклиная Андрея, четырнадцатое февраля, всех мужчин мира и свою идиотскую идею ехать на дачу в метель, шагаю в темноту следом за своим угрюмым спасителем.

Смотрю на его спину, широкую, как кирпичная стена. И, черт возьми, такую же непробиваемую.

Мысли кричат: «Беги! Это незнакомый мужик в лесу!»

А инстинкты шепчут: «За этой стеной не дует».

Я выбираю не дуть.